Впервые он появился в Кенте в апреле, на скромном званом вечере у соседей. Его внимание к ней было не навязчивым, но полным искреннего интереса. Ее же поразило его естественное достоинство - не горделивое, напоказ, а какое-то внутреннее, глубинное, доставшееся, судя по всему, от предков.

Проговорив с ним весь тот вечер о сельском хозяйстве, новых книгах и тихих радостях деревенской жизни, она с удивлением обнаружила, что чувствует себя так, будто знает его много лет. Уже через месяц она сама невольно искала его общества на общих собраниях и грустила, если не находила там.

Она не была влюблена в него. Не было того головокружительного вихря, той всепоглощающей страсти, что когда-то свела ее с ума из-за Джозефа. Но ей нравилось его общество. Она ценила эти тихие, разумные беседы, в которых чувствовала себя услышанной и понятой. С ним она могла быть просто собой, не боясь, что тот посчитает ее робкой тихоней. И он, казалось, понимал ее с полуслова, с одного взгляда.

И вот теперь, по прошествии трех месяцев их спокойного, постепенного сближения, вчера вечером, во время вечерней прогулки по залитому лунным светом саду, сэр Альберт Лассел сделал ей предложение. Без излишней патетики, но с искренней теплотой в голосе, глядя на нее своими спокойными, серьезными глазами. Не было преклонения коленей и уверений в страсти, как мечтала бы любая легкомысленная девица. Но именно это позволило убедиться в искренности и глубине его чувств к ней.

Он предлагал ей не всепоглощающую любовь до гроба, а партнерство, дружбу, уважение и ту тихую, предсказуемую жизнь, о которой она когда-то мечтала и которой не получилось с Джозефом. И теперь это предложение висело в воздухе между ними, требуя ответа.

В первое же мгновение Эмили была готова отказаться. Она же замужем! Это скандал! Это немыслимо!

Но с течением времени мысль казалась все более соблазнительной. И теперь она была склонна ответить согласием. Джозефу она по-видимому не нужна и никогда не станет нужна. К нему самому она тоже уже давно ничего не чувствует. Так не лучше ли попробовать развестись, тем более, что брак не консумирован?

Быть может, для них обоих это лучший выход. Развод позволит им обоим устроить свою жизнь наилучшим образом, а не мучить друг друга до скончания века.

Погруженная в эти мысли, она совсем перестала следить за дорогой, и вдруг телега с оглушительным скрежетом и треском резко накренилась набок, замирая на месте. Белла громко фыркнула, забив копытами и натянув упряжь.

Инстинктивный, короткий вскрик вырвался из груди Эмили, вожжи выскользнули из ее ослабевших пальцев. Сердце бешено заколотилось, но не от былой беспомощности, а от внезапности и адреналина. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь, она спрыгнула на землю.

- Тихо, девочка, тихо, - ласково проговорила она, стремясь успокоить кобылу, проводя ладонью по ее теплой, взмокшей холке. Только успокоив животное, она обошла повозку. И увидела причину беды: заднее колесо, налетев на скрытый в рыхлой земле корень, оторвалось и лежало в стороне, как отброшенная игрушка. Ось, на которую оно крепилось, была сломана.

Первой пришла отрывистая, почти дерзкая мысль: всего лишь колесо. Пустяк! С ним справится любой из ее работников. Это же не пожар, не падеж скота, не наводнение. Всего лишь кусок дерева и железа, сошедший со своей оси.

Но тут же накатила растерянность, заставившая ее обвести взглядом плотную стену леса. Да, колесо можно починить. Но здесь, сейчас? Она осталась одна посреди глухого леса, в нескольких милях от дома. До ближайшего жилья - той же семьи Браунов - идти никак не меньше полутора часов. До самой усадьбы - добрых три или четыре.

Мысль о долгой пешей прогулке по лесным тропам в одиночестве заставила ее внутренне содрогнуться. Это было не страшно, дорога была знакома, но неразумно и утомительно. Она взглянула на Беллу. Старая кляча мирно щипала траву у дороги, пригодная лишь в своей роли упряжной лошади. Она не была приучена ходить под седлом, да и седла-то с собой не было. Да даже если бы и было - Эмили сомневалась в своих силах удержаться на спине неподготовленного животного.

Она стояла посреди лесной дороги, и внезапная беспомощность положения, такая контрастная по сравнению с ее обычной деловой уверенностью, накрыла ее с новой силой. Она была хозяйкой поместья, у которой был ответ на любой хозяйственный вопрос. Но здесь, перед сломанной телегой, она была просто женщиной, застигнутой врасплох капризом старого дерева.

Прошло никак не меньше получаса, а Эмили все еще раздумывала, как поступить. И тут в мирной тиши разморенного послеобеденной жарой леса она услышала топот конских копыт по дороге.

Ветер, неумолимо продувавший открытые равнины Ланаркшира, нес в себе едкий запах фабричного дыма, доносившийся с десятка металлургических и ткацких фабрик Глазго, смешанный с мельчайшей угольной пылью. Джозеф Эттвуд стоял на вершине искусственного склона, завороженно глядя на свое новое детище - шахту «Глен-Айрон». Этому промышленному Левиафану он посвятил последние полтора года жизни, и помнил каждый бесконечный день этой борьбы.

Началось все с бюрократического ада. Шотландские стряпчие и чиновники, безошибочно, что, впрочем, и не удивительно, распознали в нем сассенах и чинили препятствия на каждом шагу. Каждая печать, каждая подпись требовали невероятных усилий и унизительных ухищрений. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь тогда, когда в ход пошло громкое имя его нового покровителя - герцога Ротсей - да полдюжины написанных им рекомендательных писем, скрепленных внушительной гербовой печатью. Лишь эти атрибуты заставили местные власти скрепя сердце отступить.

Но едва закончилась чиновничья волокита, начались война иного рода. Местные геологи отказывались с ним работать, демонстративно ссылаясь на занятость. Это выглядело совсем уж нелепым, поскольку с точки зрения Джозефа он предлагал им хорошее жалование, а они вместо этого предпочитали коротать дни в пабе. Пришлось выписывать специалистов из Лондона, платя им втрое больше.

Затем подняли голову профсоюзы, чьи агитаторы видели в нем не того, кто создаст рабочие места и привнесет развитие в регион, а эксплуататора-чужака. Проблемы сыпались, как уголь из переполненного вагонетки: поломки оборудования, саботаж наемных рабочих, подозрительные пожары на складах.

Джозеф с холодной яростью подозревал, что львиная доля этих напастей возникала лишь по одной причине: он был чужаком. Не шотландцем, а сассенах.

Прежде, в Англии, в обществе лондонских аристократов, он чувствовал себя чужим из-за своего происхождения и акцента. Как же он ошибался. Там ему, в худшем случае, с надменностью, замаскированной под маской ледяной вежливости, указывали на место, но не чинили препятствий с такой ожесточенностью.

Здесь же, в Ланаркшире, ему не давали забыть ни на секунду о том, что он пришелец. Каждый взгляд от уличного мальчишки до убеленного сединами старца словно говорил: «Ты - англичанин. Мерзкий, надоедливый захватчик. И твое место на юге среди тебе подобных».

Ему, выросшему на мифах о единой Британской империи, искренне казалось, что шотландцы давно примирились с англичанами. Ведь с момента последних серьезных восстаний и окончательного подчинения прошло... сколько?

Он терялся в веках. В его нищем детстве никакой гувернер не озадачивался историческими экскурсами, а сейчас объемные труды мистера Маколея о судьбах Британии интересовали его куда меньше, чем сухие экономические выкладки Адама Смита. Он знал лишь, что все это было давно, в седой старине, оставшейся в книгах и балладах. Он не ожидал, что шотландцы могут быть столь злопамятны.

Эта стена отчуждения оказалась прочнее всего, с чем он сталкивался прежде. И он, с присущим ему упрямством день за днем пытался сломить ее. Не ради прибыли, которая и так была обеспечена другими его предприятиями. И даже не ради новой империи, которую он строил здесь, или власти. А из принципа. И из неистребимой потребности - что-то доказать себе и другим и не позволить оставить себя в дураках. Доказать, что он сильнее обстоятельств, предрассудков, истории. Что он здесь хозяин. И эта изматывающая, одинокая война за место под чужим солнцем лишь недавно дала первые плоды.