В этот момент Джозеф понял, что выиграл, и приложил чудовищные усилия, чтоб скрыть это торжество.

– Мистер Эттвуд, – произнесла она, и ее голос, сухой и отчетливый, наконец нарушил напряженную тишину. – Вы проявляете разумную осмотрительность. Незнание местных устоев – порок, но признание этого незнания – уже начало исправления.

Она сделала едва заметную паузу, достаточную, чтобы все присутствующие смогли осознать смысл ее слов.

– Завтра, в пять, – изрекла она, не спрашивая, удобно ли это, а просто сообщая о своих планах. – Я терпеть не могу эти модные нынче поздние чаепития. Все должно совершаться в свой час.

Джозеф почувствовал, как по его спине пробегает волна странного облегчения.

– Мы будем безмерно благодарны и ожидаем вас с величайшим нетерпением, – ответил он, и его голос вновь обрел ту идеальную смесь почтительности и собственного достоинства, которую он так старательно вытачивал.

Он поймал себя на мысли, что даже сам начинает верить в эту роль почтительного ученика. Возможно, ему действительно есть, чему поучиться у этой старой, провинциальной перечницы. По крайней мере такой власти над людьми, как она, построенной не на деньгах или общественном положении, он явно не имел.

Миссис Энслоу в ответ лишь кивнула, коротко и резко, словно ставя точку в этом разговоре. На прощание она окинула Эттвудов своим внимательным, цепким взглядом. Он скользнул по голубому платью замершей Эмили, ее жемчужным серьгам, метнулся к булавке Джозефа. Чуть искривив губы в подобии улыбки, она развернулась и пошла к церкви, а толпа, будто повинуясь незримому сигналу, снова ожила, зашевелилась, загудела приглушенными голосами.

Что ж, ему есть, чем гордиться. Первое испытание пройдено, а до завтрашнего визита много времени. У них с Эмили есть время подготовиться.

Его жена, по-видимому, пришла к тем же выводам. Джозеф почувствовал, как ее рука в его слегка расслабилась. Она стала отвечать на приветствия знакомых, смущенно улыбнулась и даже попыталась вести себя оживленнее. Очевидно, для нее, хорошо знакомой с миссис Энслоу и прекрасно понимающей последствия ее отношения, эта сцена была даже более мучительной, чем для него. Сжав ее руку в ободряющем жесте, он повел ее к церкви.

– Пойдем, моя дорогая, – сказал он вслух, и его голос для посторонних ушей прозвучал нежно и ободряюще. – Нам следует занять наши места. Кажется, служба вот-вот начнется.

Он повел ее через толпу, которая теперь расступалась уже не со страхом, а с новым, жадным интересом. Шепотков стало даже больше. Джозеф улавливал обрывки: «…оказал такое почтение…», «…миссис Энслоу сама…», «…платье подобрано, вы заметили?..».

Они шли по дорожке, выложенной камнем, к открытым дубовым дверям церкви, за которыми ждала прохладная полутьма, запах воска и ладана, и ряды темных скамей. Уже у самого входа, он почувствовал, как Эмили споткнулась, и поддержал ее.

Он окинул ее быстрым взглядом, пытаясь понять причину несвойственной ей неловкости. Эмили побледнела, краски разом покинули ее лицо. И только слегка подкрашенные искусной рукой ее горничной черты не позволяли ей превратиться совсем уж в бледную тень.

Он проследил за ее взглядом.

В стороне, в прохладной тени древнего вяза, чуть в отдалении от пестрой, жаждущей зрелищ толпы, стоял мужчина. Высокий, прямой, худощавый, он казался высеченным из того же серого, невыразительного камня, что и церковная кладка. Ему на вид было лет тридцать пять — на пять больше, чем Джозефу, — и в его облике не было ни одной запоминающейся черты: ни ярких глаз, ни выразительных линий, ни отличительной осанки. Просто бесцветность, облаченная в безупречный, но неброский сюртук темно-синего цвета.

Он не пытался приблизиться, как другие. Он лишь наблюдал. Его взгляд, спокойный и недвижный, был прикован к ним — к Джозефу и Эмили.

И хотя с такого расстояния Джозеф не мог разглядеть выражения его лица, по спине его пробежал внезапный, инстинктивный холодок. В этой неподвижной фигуре, в этой безучастной отстраненности почудилось ему что-то звериное. Не угрожающее, а наблюдающее - как хищник в высокой траве, оценивающий силу, расстояние, уязвимость. Не зная этого человека, не понимая еще, кто он, Джозеф внезапно почувствовал к нему глубочайшую неприязнь. Настолько сильную, что это даже казалось удивительным. Только нескольким людям прежде удавалось вызвать в нем столь сильные эмоции.

Эмили продолжала смотреть на него. Ее тело рядом с мужем напряглось, стало деревянным, она снова споткнулась. Резко отвела глаза, рассматривая мелкие трещинки, коими была испещрена дорожка, тяжело вздохнула. А на бледном лице проступил жгучий стыдливый румянец.

Джозеф все понял. Перед ним был не просто незнакомец. Это был он.

Сэр Альберт Ласселл. Человек, пытавшийся украсть у него будущее. Его соперник. Злейший враг.

Джозеф окинул его внимательным взглядом снова, выискивая то, что не заметил в первый раз, и думая, на что стоит обратить внимание. Невыразительные черты лица, которые так легко забыть. Совсем не за что зацепиться глазу. Поза, полная спокойного, негромкого достоинства. Со стороны - абсолютно безобидный, даже скучноватый сельский джентльмен. Таких тысячи. Но Джозеф видел и другое: было в нем что-то темное, какая-то угроза, скрытая за маской добродетели.

Баронет двинулся к ним навстречу. Не спеша, размеренной, уверенной походкой человека, который никуда не торопится. Он не сводил с Эмили ничего не выражающего взгляда своих бесцветных глаз. А та, обреченно вздохнув, застыла рядом с мужем.

Джозефу показалось, как несколько пар, что шли рядом с ними, замедлили свой шаг, по-видимому, желая стать свидетелями сцены, грозившей обернуться скандалом. Люди чувствовали напряжение так же отчетливо, как приближение грозы. А значит, несмотря на первый успех с миссис Энслоу, ничего еще не закончено.

Сэр Альберт остановился в шаге от них, не слишком близко, но и не далеко, хотя Джозеф предпочел бы вовсе не встречаться с ним. Никогда.

Баронет склонился в безупречном, учтивом поклоне - без тени подобострастия, с той естественной грацией, которая дается либо рождением, либо десятилетиями неустанной тренировки. Его лицо осветила улыбка - такая же отточенная и безупречная, как и его манеры. В ней не было ни капли искренности. Одно сплошное притворство.

Было бы интересно узнать, что в действительности скрывается за ней. И какие чувства обуревают его.

- Я не имел чести быть вам представленным, - начал сэр Альберт, - Мы с вашей женой давние друзья, – он чуть выделил последнее слово, а Джозеф от ярости готов был ударить его. Не так, как это делали аристократы, а самым вульгарным образом как в уличной драке, прямо как в дни его детства. – Меня зовут – Альберт Ласселл.

Голос его был бархатистым, ровным, хорошо поставленным. Но и как все в его облике, не запоминался. Джозеф поймал себя на мысли, что расстанься он с ним, и уже не вспомнит ни его лица, ни этого голоса. В воспоминаниях останется лишь образ, но не сам человек.

Эмили проговорила какое-то неловкое приветствие и выдавила из себя неуверенную улыбку, за которую Джозеф готов был возненавидеть ее. Потому что в ней читалось многое: и старая привязанность, и неловкость, и - самое отвратительное - благодарность.

За что, черт возьми, она была ему благодарна? За внимание? За терпение? За предложение, от которого она до сих пор не нашла в себе сил отказаться? И почему бы ей не быть благодарной ему – своему мужу? Он совершал ошибки в прошлом, но уж точно сделал для нее немало хорошего.

Джозеф сделал небольшой, почти незаметный шаг вперед, как бы невзначай пряча жену за своей спиной. Его собственная улыбка стала шире, более открытой. Со стороны она могла бы показаться дружелюбной, но в зеленых глазах не отразилась ни намека на тепло.

И сэр Альберт не обманулся добродушным видом. Джозеф видел это по тому блеску, что вспыхнул на мгновение в глазах его собеседника. И ему это вдруг принесло мрачное удовлетворение, хотя демонстрировать противнику истинное отношение было ошибкой. Умнее было бы прикинуться слабохарактерным дурачком.