Но жена все равно услышала его.

Она вздрогнула, подняла голову, и в глазах ее мелькнуло такое облегчение, что у Джозефа сжалось сердце.

- Ты очнулся, - сказала она, и голос ее дрогнул. - Боже, ты действительно очнулся.

Она смотрела на него, боясь поверить своим глазам.

- Доктор Мэтьюз говорил, что это должно произойти, но… - она не закончила, только покачала головой, прижала его руку к щеке и заплакала.

Он чувствовал, как слезы падают на его пальцы. Он хотел сказать ей что-то, но язык не слушался. Только провел большим пальцем по ее щеке - слабо, едва заметно, стирая слезу.

- Воды, - глухо проговорил Джозеф. Горло продолжало саднить.

Эмили тут же вскочила, налила из графина в стакан, помогла ему приподнять голову. Он пил жадно, торопливо, расплескивая воду на подушку, на одеяло, на ее руки.

- Тише, тише, - сказала она, пытаясь умерить его поспешность. — Не торопись. Доктор сказал, тебе нельзя много пить.

Он откинулся на подушки, перевел дыхание. Вода была обычной, без молока и меда, без лауданума. Боль снова вернулась. Не та, всепоглощающая, от которой темнело в глазах, а глухая, ноющая, привычная. Она напоминала о себе с каждым движением, но он и не подумал жаловаться. Боль означала, что он жив. Что он здесь, в своей постели, а не в том липком, душном мареве, где время теряло смысл. Уже за это стоило быть благодарным.

- Спасибо, - выдохнул он и посмотрел на нее. - Ты все это время была здесь?

Эмили отвела взгляд, промокнув его лицо полотенцем от пролившейся воды и поправляя сползшее одеяло.

- Где же еще мне быть? – наконец ответила она чуть смущенно и тут же перевела тему, - Нужно позвать доктора.

Эмили вышла, оглянувшись на него в дверном проеме. Дверь закрылась с тихим щелчком. Джозеф остался один. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как затихают в коридоре ее шаги. Боль по-прежнему пульсировала в ноге, отдавалась в руке, в ребрах.

А через несколько минут он услышал, как по коридору раздаются тяжелые, уверенные, явно мужские шаги.

Джозеф узнал его сразу. Полтора года назад этот человек лечил Эмили - тогда он показался ему деловитым, собранным, из тех, кто привык держать себя в руках и не тратить времени на пустое. Сейчас доктор выглядел усталым, в движениях появилась замедленность, которой раньше не было. Но в том, как он поставил на столик потертый кожаный саквояж, снял сюртук, повесил его на спинку стула, закатал рукава, чувствовалась та же привычная, выработанная годами четкость.

- Что ж, мистер Эттвуд, - сказал доктор, усаживаясь в кресло, которое только что освободила Эмили. Он помолчал, и в этой паузе Джозеф вдруг остро почувствовал, что сейчас начнется что-то важное. Мэтьюз взглянул на него поверх очков, спокойно, внимательно, без тени жалости, но и без той деловой отстраненности, которую Джозеф ожидал.

- Давайте сразу к делу. Скажите, вы помните, что случилось на мосту?

Джозеф помнил все. Он помнил, как отправился на ферму к Холту, как нашел там растерянных пастухов, мертвых овец. Он помнил, как, скача под проливным дождем, гадал, кому и зачем нужны были такие сложности, а потом вдруг догадался, что угодил в изощренную ловушку. И тень на мосту он тоже помнил, и ружейный выстрел, испугавший Дува, который дернулся и как-то уж слишком легко проломил хоть и старый, но вполне еще прочный мост.

Он подумал и о другом: кто-то из дома сообщал Ласселлу о его передвижениях. Ту сцену у клумбы еще можно было списать на случайность. Но дважды случайностей не бывает. В поместье завелся свой человек.

Он знал, что умеет наживать врагов среди прислуги - своей резкостью, нетерпением, грубоватыми манерами. Поэтому найти такого человека не составляло труда. Слишком много желающих. А вот вычислить его, тем более теперь, лежа в постели, он не сможет. Оставалось только меньше болтать и быть осторожнее.

- Нет, - ответил Джозеф, не раздумывая ни минуты, - Помню только, как выехал из поместья.

Доктор окинул его взглядом внимательных, проницательных глаз, но ничего не сказал. Вместо этого он снял очки с переносицы и медленными, размеренными движениям принялся протирать линзы платком.

- Миссис Эттвуд, мне нужно осмотреть вашего мужа, - обратился он к Эмили тоном, не терпящем возражений, и посмотрел очки на свет, - Я вас позову.

Эмили вышла. Дверь за ней закрылась.

- Для человека, который ничего не помнит, вы удивительно не любопытны, - заметил доктор, водружая очки на место. В его голосе слышалась легкая насмешка, но он тут же добавил, - Впрочем, это не мое дело.

Джозеф стиснул зубы. Он дал маху и понял это слишком поздно. Должно быть, опиум, которым его поили последние дни, или боль притупили обычную осторожность, заставили пренебречь тем, что он всегда умел лучше всего - скрывать свои мысли. Хорошо, что доктор не посчитал нужным развивать тему.

- Вы упали с большой высоты, мистер Эттвуд. – сказал доктор, помолчал и добавил, - И конь придавил вам ногу.

- Что с ним? - спросил Джозеф, хотя догадывался, что услышит в ответ.

- Не выжил, - подтвердил доктор.

Джозеф кивнул. Это было понятно еще тогда, когда он лежал в ледяной воде, разглядывал вороного и понимал, что тот не может подняться.

- А со мной? – спросил он на выдохе.

- Я бы сказал, что вы удивительно живучи. Или везучи. Зависит от точки зрения, - ответил доктор, водрузив очки на нос, - Рука сломана, - он взял Джозефа за запястье, осторожно поворачивая, - Но без смещения. Срастется. Плечо выбито - я вправил, пока вы были без сознания. Ребра целы, только ушибы. Голова… - он отвел волосы, осматривая шов. – Глубокий порез, но кость цела. Шрам останется. Можно прикрыть волосами, можно не прикрывать – тут уж, как сами решите.

- Что с ногой? - спросил Джозеф.

И уже знал, что не услышит ничего хорошего. Доктор сделал паузу. Снял очки снова - теперь Джозеф понял, что это не привычка, а способ выиграть время, собраться с мыслями. Положил их на столик, потер переносицу.

- Конь придавил ее, - сказал он негромко. - Кость раздроблена. Осколки сместились. Я сделал все, что мог, но понял, что один не справлюсь. Послали в Мейдстон за хирургом. Ждали его несколько часов. Вы были без сознания, и это, наверное, к лучшему.

Он замолчал. Джозеф не торопил.

- Мы оперировали вместе, - продолжал доктор. - Собирали кость по кусочкам, фиксировали. Хирург сказал, что могло бы быть и хуже. Но… — он тяжело вздохнул, и Джозеф вдруг увидел в нем не врача, который сообщает диагноз, а усталого человека, который сделал все возможное и знает, что этого недостаточно, - мы не волшебники, мистер Эттвуд.

Он замолчал, подбирая слова.

- Вы навсегда останетесь хромым, - сказал он наконец. - Я не могу сказать, насколько сильно. Может быть, вы будете опираться на трость и почти не хромать. Может быть, хромота будет заметной. Но бегать, как прежде, вы уже не сможете. И при езде верхом придется быть очень осторожным. Если это может вас утешить, вы могли бы остаться совсем без ноги.

Джозеф слушал. Смотрел в потолок, где медленно кружились блики утреннего солнца, и чувствовал, как в душе разливается пустота. Он вспомнил, как привык к езде верхом в Шотландии, как ветер бил в лицо, как конь под ним летел, не чувствуя преград. Теперь этого не будет. Никогда.

Закрыл глаза. На секунду - всего на секунду - позволил себе почувствовать эту боль. Другую, не ту, что пульсировала в ноге. Ту, что сжимала горло, не давая дышать. Позволил - и отпустил.

- Что еще? - спросил он, открывая глаза. Голос был ровным, спокойным, как будто речь шла о пустяке.

- Больше ничего. Я подозревал, что из-за холода у вас может начаться воспаление легких, но вы оказались крепче, чем я думал. Как я уже говорил, вы удивительно живучи.

- Тогда не вижу проблем, - сказал Джозеф. Голос был еще слаб, но в нем уже прорезались привычные нотки. - Хромой угольный король. Звучит даже внушительнее, чем просто угольный король. Мной будут пугать конкурентов.