- Передай ему пожалуйста, что я спущусь.

- Хорошо, миссис Эттвуд, - скупо кивнула Сьюзи, - Помочь вам одеться?

- Да, пожалуйста.

Она выбрала темно-синее, почти черное платье. Одно из самых аскетичных в ее гардеробе. В нем она была похожа скорей на гувернантку, чем на дочь маркиза или супругу преуспевающего фабриканта. Джозеф его порядком недолюбливал, не понимая, для каких целей вообще предназначены подобные наряды.

Но остальные платья отличались более ярким, жизнерадостным кроем и только добавили бы ее и без того истощенному виду болезненности. Кроме того, оно было самым закрытым и хоть немного скрадывало нездоровую худобу и позволяло спрятать изуродованные кровопусканием руки и острые, выпирающие ключицы.

Самый простой, исключающий любую мысль о легкомыслии или прежних пороках пучок завершил образ скромной, не привлекающей внимание гувернантки или компаньонки. Она бросила на себя взгляд в зеркало и увидела молодую, очень бледную девушку с тусклыми, темными волосами. И хоть ее отражение уже не напоминало пропойцу с одутловатым лицом, до цветущей молодой женщины ей было также далеко. Решив, что лучше, чем сейчас, она выглядеть все равно не сумеет и даже не стоит прикладывать к этому усилий, Эмили в сопровождении сиделки спустилась вниз.

Еще на лестнице до нее донеслись сводящие с ума, аппетитные запахи свежего хлеба и яблочного пирога, щедро приправленного корицей. Подобные ароматы не разносились в этом доме давно, а уж корица была слишком дорога для их семейства.

Что ж, по крайней мере Джозеф остался верен себе и не собирался экономить на том, что считал необходимым.

Эмили остановилась у двери в столовую, внезапно охваченная нервозностью. Ладони вмиг стали влажными, и она судорожно обтерла их о темную ткань платья, мысленно ругая себя за это проявление волнение.

- Миссис Эттвуд, вам нехорошо? – заметила Сьюзи ее волнение, - Может быть нам стоит подняться в комнату?

- Нет, нет, все в порядке, - противореча своим словам, нервно ответила Эмили.

Глубоко вздохнув, борясь с собственными демонами, она приоткрыла тяжелую дубовую дверь и вошла в маленькую столовую.

В ее детстве эта комната служила для рукоделия и чтений. Ее мать частенько проводила здесь вечера, увлеченная вышивкой или чтением, а Эмили играла рядом, прислушиваясь к стуку спиц, шуршанию ниток или монотонному, скучному голосу компаньонки, читающей Библию.

Но теперь Джозеф переоборудовал ее для таких вот приемов еды тесным кругом. Места здесь хватало едва ли для десятка человек и большую часть пространства занимал стол, застеленный белоснежной скатертью, сервированный простым, но изящным сервизом с единственной золотой каймой по краю. Таким, какой могла бы выбрать скорее она сама, нежели ее муж.

Стараниями Лин поместье наполнялось вызывающими, вульгарными вещицами. Столы были застелены прежде таким же аляповатым столовым бельем, как и в Лондонском доме Джозефа, посуда была расписана отвратительными рисунками всех цветов радуги, а каминные полки украшали фарфоровые уродцы. А потому Эмили, не успев обойти весь дом, поразилась переменам, произошедшим хотя бы здесь.

Кто мог выбрать все эти, претендующие на элегантность и изящный вкус вещи? Сам Джозеф ни за что не купил бы настолько простые и дешевые на его взгляд предметы. На мгновение она ощутила укол ревности, но отогнала от себя глупую мысль. Вот уж точно не время предаваться нелепым подозрениям.

Супруг стоял к ней спиной, заложив руки за спину в совершенно не свойственной ему прежнему позе. Он рассматривал пламя в камине. В его облике появилось что-то новое, чего она не видела раньше.

В позе не было и тени той расслабленности, которая всегда отличала его. Он напоминал дельца, которому предстоит провести тяжелые переговоры, исход которых предугадать невозможно.

Услышав её шаги, он медленно обернулся. В его зеленых глазах на миг мелькнуло что-то, что Эмили не успела распознать. Лицо тут же приняло бесстрастное выражение, так не вязавшееся с его взрывным, эмоциональным темпераментом и живой мимикой.

- Я очень рад, Эмили, что вы смогли составить мне компанию, - с холодной отстраненностью, как он мог бы говорить с малозначимым деловым партнером, отозвался Джозеф.

Супруга смотрела на его лицо, пытаясь найти признаки этой радости, о которой он заявил, но не находила. По-видимому, желая приобщиться к высшему обществу, он в первую очередь перенял их худшие повадки – стал бездушным, черствым, чопорным сухарем.

Этот Джозеф был ей не знаком.

Он сделал приглашающий жест в сторону стола, где дымился чай и на тарелках лежали всевозможные яства, а в центре, как венец искусства кухарки, на огромном блюде лежал тот самый пирог, источавший вокруг себя умопомрачительный аромат яблок и корицы.

- Прошу, присаживайтесь. Сьюзи заверила меня, что к вам вернулись не только силы, но и аппетит. - с той же самой безукоризненной холодной вежливостью, что он продемонстрировал ранее, обратился к ней муж.

Вот только в этот самый момент Эмили почувствовала, что не готова проглотить ни кусочка.

Каким-то неуловимым взмахом руки он отпустил стоявшего у двери, незнакомого ей лакея, тем самым оставляя их наедине. И это подтвердило зародившиеся подозрения, что завтрак лишь предлог, чтоб обсудить действительно серьезные вещи.

Он сам отодвинул стул, помогая Эмили сесть. В иных обстоятельствах ее бы только обрадовала подобная предусмотрительность, но от его фигуры повеяло таким холодом, что девушка невольно зябко передернула плечами, ее руки мелко задрожали. По-своему истолковав ее реакцию, Джозеф подошел к камину и собственноручно, не вызывая лакея, подбросил в огонь еще одно полено. Пламя на миг стало тусклее, выбросив сноп искр, но вскоре разгорелось ярче.

Удовлетворившись этим, мистер Эттвуд вернулся к столу, его тень легла на белую скатерть.

- Прошу, Эмили, не стесняйтесь, - произнес он, занимая место напротив. - Я не был уверен в ваших нынешних предпочтениях, поэтому распорядился подать все, что могло бы вам понравиться. Уверен, что-то из этого обязательно придется вам по вкусу.

С этими словами он развернул льняную салфетку и принялся за овсянку. В точности такое же блюдо стояло и перед Эмили. Присмотревшись, она разглядела в белоснежной массе разварившиеся ломтики яблок и темный изюм.

Лин никогда не одобрила бы подобного расточительства. Все, на что можно было рассчитывать по утрам - тарелка сваренной на воде пресной сероватой каши, которая, по ее словам, улучшала пищеварение. Такая мелочь, как то, что Эмили частенько не притрагивалась к своей порции, ее не волновала. Все в доме должно было жить по правилам, придуманным Лин, и не мешать ей.

Эмили медленно зачерпнула ложкой кремово-белую массу, источавшую тонкий аромат сливок и меда, и поднесла ко рту. Нежность тающей на языке каши, сладость идеально приготовленных яблок - все было безупречно. От этого одного глотка аппетит не проснулся, но на душе стало чуть светлее. Хотя бы в еде Джозеф оставался верен себе - он никогда не позволял экономить на качестве.

Она украдкой глянула на мужа, который наблюдал за ней и ждал хоть какой-то реакции.

- Благодарю вас, каша действительно превосходна, - тихо произнесла Эмили, пытаясь улыбнуться, - Не ела ничего вкуснее с тех пор, как покинула Лондон.

Она внимательно следила за Джозефом. На его бесстрастном лице, казалось, мелькнула тень улыбки, когда она похвалила завтрак, но сразу же появилась едва заметная складка у губ, когда она упомянула об отъезде из Лондона. Запоздало Эмили подумала, что последнюю фразу он мог истолковать превратно, сочтя ее упреком, но поделать уже ничего не могла.

Между ними было слишком много недосказанности, но как выйти из этого порочного круга, она не понимала.

Воцарилось гнетущее молчание, прерываемое лишь стуком ложек о тарелки. Джозеф справившись со своей порцией овсянки, принялся собственноручно разливать чай из пузатого фарфорового чайника. Теперь уже пришел черед Эмили почувствовать невысказанный упрек, ведь это считалось обязанностью хозяйки дома, жены.