При мысли о ней, Эмили в глубине души, хотя никогда не призналась бы в этом ни себе, ни другим, понадеялась, что Джозеф оценит по достоинству ее успехи на этом поприще.

В любом случае – скоро он уедет. Его кипучая, ненасытная натура не вынесет провинциального затишья надолго. В Лондоне и Йоркшире его ждут неотложные дела, в Шотландии - шахты. Скоро железная дорога, очередной контракт или скандал на бирже захватят его внимание, и он покинет Крэмби-Холл, оставив ее вновь наедине с ее тихой, упорядоченной, правильной жизнью, которую она так ценит.

Кроме того… И это было самое важное…

Ей следует сегодня же, не откладывая, поговорить с ним. Прямо и честно. Сэр Альберт Ласселл обещал навестить ее через несколько дней, чтобы услышать окончательный ответ. Не в ее правилах было набивать себе цену, как какой-нибудь легкомысленной кокетке, и дурить голову поклоннику месяцами, не говоря ни «да», ни «нет». Следует к его приезду обговорить все с Джозефом и прийти к какому-то решению.

Хотя… что тут решать? Мысль пронзила ее с ясностью, от которой на мгновение перехватило дыхание. Она уже знала свой ответ сэру Альберту. Тот всегда вел себя безупречно, и уж никогда не стал бы запугивать прислугу, пытаясь утвердить свою власть. Тот всегда вел себя благородно, никогда не выходил из себя и был неизменно вежлив и уж конечно не стал бы разыгрывать в лесу пошлые комедии в попытке соблазнить первую попавшуюся служанку. С ним ее ждет спокойная, умиротворенная сельская жизнь.

- Приведи себя в порядок, - как можно более мягко сказала она Саре и улыбнулась самой ободряющей своей улыбкой. – Возвращайся скорей. Мне не обойтись без твоей помощи.

Отпустив девушку, Эмили прислонилась лбом к окну, глядя на залитый медовым светом угасающего дня розарий. Полтора года назад это были чахлые, умирающие под слоем снега кусты с разбитым фонтаном и изуродованными дорожками.

Но теперь она могла гордиться собой.

Заботливые руки садовников по ее распоряжению и под ее неусыпным контролем высадили десятки новых кустов, проложили новые тропы в саду, засыпав их гравием, избавились от треснувшей гранитной чаши, заваленной мусором, по центру. До былого великолепия, который царил в розарии при жизни ее матери было еще далеко, но Эмили не собиралась останавливаться на достигнутом.

В ее планах, аккуратно записанных в кожаную тетрадь в кабинете, значилось многое: уютные беседки, увитые диким виноградом, где можно будет укрыться с книгой в летний зной или принимать дам из местного благотворительного рукодельного кружка; небольшой, зеркальный пруд с порхающими над ним стрекозами, где в глубине будут плавать золотые карпы, а на поверхности раскроются кувшинки.

Она глубоко вздохнула. Каким бы ни был предстоящий разговор, она уже не та, потерянная душа, какой была полтора года назад. Под ее рукой поместье расцветало, восстанавливалось после ущерба, нанесенного пьянством и неумелым управлением ее отца. Арендаторы ее ценят, лесопилка начинает приносить доход. Она не тот жалобный, загнанный зверек, каким была когда-то. Она уверена в себе, умна, со временем способна стать совсем независимой.

Вот только почему руки предательски дрожат при одной мысли об этой встрече? И почему сердце, стоило ей лишь на миг вспомнить то, что произошло в лесу, начинало биться с такой бешеной, постыдной частотой, будто бы снова отдаваясь в плен тем же жгучим прикосновениям? Это воспоминание было одновременно ужасно и сладко, оно прожигало ее изнутри стыдом и заставляло кровь бежать быстрее. Тут же вспомнились его руки, бесстыдно ласкающие ее тело. И при одной только этом воспоминании она снова словно наяву почувствовала их на себе, а низ живота тут же предательски сжался тугой, тяжелой волной. Она ненавидела эту свою слабость, эту мгновенную отзывчивость на его движения, которые с самого начала были вовсе не целомудренны.

Сэр Альберт никогда не вызвал бы в ней ничего подобного. Он был слишком благороден, целомудрен и сдержан, чтобы унизить ее этой животной страстью, этой постыдной похотью, свойственной животным, и это лишь подчеркивало порочную натуру Джозефа.

От этих мучительных мыслей ее отвлек робкий стук в дверь. Вошла Сара. Теперь она выглядела иначе: лицо было умыто, волосы аккуратно поправлены под чепцом, в осанке читалась неловкая решимость. Следы слез еще отпечатались легкой припухлостью на веках и краснотой у переносицы, но паники в глазах больше не было. Вместо нее - сосредоточенная, почти мучительное желание угодить, будто девушка пыталась каждым своим движением, каждым безупречно выполненным поручением загладить прежние оплошности, которых по сути не было.

Она помогла хозяйке облачиться в домашнее платье – до аскетизма простое, строгое, жемчужно-серого оттенка, с глухим и до невозможности узким, закрывающим ключицы воротником и длинными, такими же узкими рукавами. Ни кружев, ни лент, ни отделки, ни вышивки. Наряд, в котором она напоминала не то слушательницу грамматической школы, будь оно темнее, не то гувернантку.

Эмили поймала на лице Сары тень искреннего удивления - обычно для вечера, даже без гостей, хозяйка выбирала что-то чуть более нарядное. Но сегодня она поставила своей целью выглядеть как можно более невзрачно, и именно это платье отвечало всем требованиям. Она старалась одеться так, чтоб полностью вытравить из памяти свое легкомысленное поведение и провести черту между Мэри и Эмили.

И насколько ей запомнилось, Джозеф терпеть не мог подобный фасон и этот безликий серый цвет.

«Пусть не ждет, что я стану для него рядиться в шелка и увешивать себя фамильными драгоценностями с головы до ног, как последняя дурочка, жаждущая внимания! Пусть видит ту самую старомодную, чопорную серую мышку», - мстительно думала она, пока Сара застегивала мелкие пуговицы у нее на узком лифе.

Когда туалет был завершен, а волосы убраны в тугой, невыразительный узел, Эмили сделала глубокий вдох, выпрямила спину и отдала следующее распоряжение. Голос ее звучал чуть громче, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение:

- Передай, чтобы обед подали в малой столовой. На два прибора.

Именно в той самой комнате, где полтора года назад, в тягостном, морозном полумраке, Джозеф отчитал ее и выразил свое разочарование ее поступками. С тех пор она ничего в ней не меняла. Мебель стояла на тех же самых местах, те же занавеси висели на окнах, тот же ковер лежал на полу. Специально для столовой в Лондоне было заказано несколько одинаковых скатертей, точь-в-точь как та, что была на столе в тот памятный день.

Казалось, Эмили намеренно оставила здесь все, как было, чтоб никогда не дать забыть себе о том унизительном дне. Располагай она большим временем или знай наверняка, что Джозефу вздумается вернуться в Крэмби-Холл, она непременно приказала бы кухарке приготовить тот же самый яблочный пирог с корицей, как тогда. Но Джозеф, Бог знает по какой причине, должно быть из-за отсутствия должного воспитания или грубых, совершенно бестактных манер, и не подумал предупредить ее о своем приезде.

Она давно не переступала порог этой комнаты. Но сейчас чувствовала, что ей, как никогда, необходимо напоминание о том самом дне.

В малой столовой было душно. Глухие, темно-синие портьеры, наглухо задернутые на окнах, не пропускали ни единого луча закатного солнца, ни вечернюю прохладу. Воздух стоял тяжелый, насыщенный запахом старого дерева, воска и легкой пыли, которая свойственна любой комнате, которую хоть и убирали, но которой никогда не пользовались.

На столе, застеленном безупречно-белой скатертью с тонкой синей каймой, стояли два прибора: один - во главе стола, другой – по левую руку. Серебряные ножи и вилки тускло поблескивали в скудном свете свечей, чье пламя даже не колыхалось в застоявшейся атмосфере комнаты, даря полумрак.

Когда Эмили вошла, Джозеф уже сидел во главе стола, рассчитывая по-видимому, что она сядет рядом. Его рыжие волосы казались темнее, почти медными, в полумраке тускло освещенной комнаты. На загорелом лице резче выделялись скулы и упрямая линия подбородка.