В довершение всего Сьюзи подала ей стакан с водой.

- Прополощите рот, миссис Эттвуд, - тихо пояснила она, - Это вода с лимоном и мятой. Вам должно стать легче.

Этот прием был до боли знаком. Сколько раз за последние недели она сама, дрожащими руками, добавляла в воду лимон или розовое масло в надежде скрыть запах перед прислугой? И теперь то же самое делал для нее кто-то другой, но не для того, чтоб скрыть последствия ночной попойки, а чтобы умерить похмелье.

Эмили не требовалось повторять дважды. Кисловатая прохлада действительно на мгновение перебила мерзкий привкус во рту, даровав призрачное, но столь необходимое ощущение свежести. Вода смыла следы ночного кутежа, подарила облегчение, но не умерила стыд.

Убедившись, что миссис Эттвуд готова принять доктора, Сьюзи бесшумно удалилась. Возвращаясь в сопровождении пожилого мужчины - того самого, что фигурировал в ее смутных воспоминаниях и действительно оказался доктором - она на мгновение задержалась у входа в спальню, пропуская его вперед. И в этот миг Эмили сквозь дверной проем увидела его.

Он выглядел едва ли лучше, чем она сама. Обычно безупречно опрятный - будь то в строгом сюртуке для поездок в Сити или в вызывающе дорогом фраке для светских приемов - сейчас он был неузнаваем. Рыжие волосы беспорядочными прядями выбивались из небрежно собранного хвоста, сорочка с закатанными до локтей рукавами была мятая и явно несвежая, темные брюки покрылись заломами, а на сапогах застыли грязные разводы. Но даже так он держался с куда большим достоинством, чем она сама.

Джозеф застыл в дверях статуей, не делая попыток войти, словно не желая переступить невидимую преграду, и смотрел на жену. Когда их взгляды встретились, Эмили почувствовала, как леденеет кровь.

В его глазах она увидела пустоту. Она ожидала встретить отвращение, ярость, гнев … хоть что-то, но они не выражали ничего, как будто Джозеф действительно превратился в кусок мрамора, перестав быть живым человеком. На его обычно столь выразительном лице эта застывшая, безжизненная маска смотрелась зловеще и неестественно. И не сулила ничего хорошего.

Он смотрел на супругу секунду или две, длившиеся вечность. Затем, не проронив ни звука, не изменившись в лице, он сделал один бесшумный шаг назад, вглубь коридора, и плотно притворил за собой дверь.

В комнате остались Эмили, Сьюзи и доктор Мэтьюз. Тот примостил свой потертый кожаный саквояж на небольшой прикроватный столик из темного дерева и тяжело опустился на стул, который Сьюзи заранее предусмотрительно поставила для осмотра.

С его появлением комната, казалось, наполнилась запахом камфоры и старой кожи, а атмосфера стала деловито отстраненной. И даже потрескивающие в камине поленья не наполняли ее уютом и теплом.

Эмили, поймав его профессиональный, оценивающий взгляд, с трудом подавила желание натянуть одеяло до подбородка.

- Ну-с, миссис Эттвуд, - его голос был низким и на удивление мягким, но в этой мягкости чувствовалась сталь. - Меня зовут доктор Мэтьюз. Ваш супруг вчера вечером был весьма... настойчив, чтобы я взял вас под свое наблюдение.

Он принялся неторопливо вытирать очки носовым платком, и его взгляд без стекол казался усталым и немного рассеянным.

- Я имел честь знать вашу покойную матушку, леди Крэмби. Прекраснейшая женщина. А вас я видел несколько раз, когда вы были совсем юной барышней - резвились в саду с куклами. Времена, увы, неумолимы.

Он замолчал, и его пальцы замерли вокруг дужек очков, словно пытаясь ухватиться за ускользающий образ из прошлого. Взгляд, устремленный в окно, где медленно кружились снежинки и на миг выглянуло зимнее солнце, стал мягким и рассеянным. В эти несколько мгновений он и впрямь напоминал доброго деревенского дедушку, готового достать из кармана леденец для внука.

Но иллюзия длилась недолго. Резким, отработанным движением он водрузил очки на переносицу, и тень ностальгии рассеялась, как дым. Мягкие складки вокруг глаз напряглись, взгляд снова стал острым и внимательным, а губы собрались в сосредоточенную тонкую линию. Движения вновь приобрели твердость и лаконичность. Добродушный старик исчез, уступив место строгому доктору, который не потерпит капризов своих пациентов.

- Что ж, простите мечтательность старику, миссис Эттвуд, - мягко сказал он, что теперь совсем уж не вязалось с его педантичным обликом, - Доживете до моих лет – тоже будете греться воспоминаниями, как у камина.

Он провел рукой по лицу, окончательно стряхивая остатки далеких образов.

- Но нельзя постоянно греться прошлым. Нужно возвращаться и в настоящее. Отныне ваше здоровье - моя прямая ответственность. Вы будете соблюдать режим, принимать лекарства и следовать всем предписаниям.

Доктор с почти отеческой теплотой посмотрел на сиделку, молча стоящую рядом и внимательно прислушивающуюся к каждому его слову.

- Сьюзи, - произнес он мягко, - я полагаюсь на вас в этом полностью. Вы знаете, как я трепетно отношусь к здоровью своих пациентов.

Затем он перевел взгляд на Эмили, и тот снова приобрел непроницаемо-строгое выражение.

- И ваш супруг, миссис Эттвуд, солидарен со мной в этом вопросе. Он очень обеспокоен состоянием вашего здоровья. И будьте уверены, мы оба хотим, чтобы вы поскорее поднялись на ноги.

Эмили готова была с ним поспорить. Еще четверть часа назад взгляд ее мужа не выражал ничего, кроме холодного равнодушия. Она могла бы поклясться, что ему все равно, жива она или при смерти.

- Обеспокоен? - горько вырвалось у нее, прежде чем она успела обдумать слова. - Простите, доктор, но вы заблуждаетесь.

Доктор Мэтьюз вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

- Внешность обманчива, миссис Эттвуд. Вы еще очень молоды и не понимаете: иногда самое сильное беспокойство и самая острая боль прячутся за равнодушием. Но не будем об этом. - он помолчал, но через несколько мгновений деловито щелкнул замком своего саквояжа, - Позвольте мне осмотреть вас.

Пожилой врач достал отполированную долгими годами использования деревянную трубочку – стетоскоп, как он назвал его. При виде незнакомого инструмента Эмили охватили смешанные чувства стыда и смирения одновременно.

- Сьюзи, помогите миссис Эттвуд приподняться и приготовьтесь записывать, - распорядился доктор, разглядывая свою пациентку.

Пока сиделка аккуратно поправляла подушки, Эмили отрешенно смотрела в окно, стараясь не думать о предстоящем осмотре. В ней все еще крепло убеждение, внушенное с самого детства, что это отвратительная неприличная процедура. Почти так же недопустимо, как раздеться перед собственным мужем.

И потребовалось приложить некоторые усилия, чтоб не воспротивиться этому. Но доктор к счастью не заставлял снять сорочку, по-видимому заметив легкий румянец, проступивший на щеках у девушки, и правильно истолковав ее смущение.

Он прислонил холодную деревянную трубочку к ее спине, и Эмили невольно вздрогнула.

- Глубоко вдохните... Теперь задержите дыхание... Снова, - команды доктора звучали четко, пока он перемещал стетоскоп по ее спине, внимательно прислушиваясь.

Затем его пальцы принялись осторожно, но настойчиво прощупывать живот через ткань сорочки, нажимая в разных местах. Эмили показалось это совсем уж неуместным, почти вульгарным, но она продолжала бороться с подступающей дурнотой и не нашла в себе сил воспрепятствовать этим манипуляциям.

- Здесь болит? А здесь? - спрашивал он, и Эмили лишь молча качала головой, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу.

Доктор сделал несколько пометок на листке бумаги, что-то вполголоса проговорил сиделке, затем попросил девушку высунуть язык, внимательно его осмотрел, после чего проверил реакцию зрачков на свет, поднеся к ее лицу зажженную свечу.

- Организм сильно ослаблен, - наконец заключил он, отодвигаясь. – Налицо нервное истощение. Но я не вижу ничего, что могло бы представлять серьезную угрозу вашей жизни. Все поправимо.