- Вы, - его голос, ровный до сих пор, приобрел стальной оттенок. Эмили живо представила, как кровь отливает от лица мальчишки, делая его веснушки еще более заметными. - Грум?

- Д-да, сэр, - неуверенно выдавил из себя Билли, как будто сомневаясь в этом.

- И что, по установленному здесь порядку, входит в обязанности грума? - должно быть в любимой язвительно-ядовитой манере, которую так хорошо помнила Эмили, поинтересовался ее супруг.

- Уход за лошадьми, сэр, - прошептал мальчик.

- Тогда что, черт возьми, вы делаете здесь? - голос Джозефа был обманчиво спокойным.

Пока.

Последовало тягостное молчание. Эмили могла представить, как Билли в эти секунды тысячу раз проклинает свою судьбу.

- Мой конь, - продолжил Джозеф, растягивая слова, словно разговаривая с непроходимым тупицей, - тот самый, на котором я только что прибыл, был вверен вашим заботам. А вы вместо исполнения прямых обязанностей предпочли прохлаждаться здесь.

- Но, сэр - несчастный мальчишка попытался возразить, еще не осознавая, что роет себе могилу поглубже, - Мне было приказано явиться сюда.

Наступила тишина. Та самая, что бывает перед взрывом. По словам перепуганной Сары, следующий выкрик мистера Эттвуда был слышен, должно быть, всему Кенту, хотя из своей комнаты Эмили не уловила ни звука.

- Я что, должен разжевывать каждому, какие из моих приказов следует исполнять в первую очередь?! - прогремел он. Это была не истерика - лишь чистая ярость от столкновения с вопиющей, по его мнению, глупостью. - Разумный человек понимает это без слов! Чтоб духу вашего здесь не было! Вон!

Лицо Билли покрылось безобразными красными пятнами. Не дожидаясь повторения, он, спотыкаясь, бросился прочь, в сторону конюшни, под оглушительную, хоть и безмолвную, тишину потрясенных слуг.

Разумно было предположить, что после этой выволочки прислуга станет отвечать на вопросы хозяина еще более сбивчиво, запинаясь и путаясь. Так и произошло. Джозеф мрачнел все больше, явно проявляя раздражение и нетерпение.

И вот, наконец, очередь дошла до Сары. Узнав, что эта бледная, дрожащая девушка с почти бескровными от волнения губами - личная горничная его жены, Джозеф не сорвался на крик. Возможно, пощадил ее чувства, принимая во внимание, что она девушка, и сдержался. Но его голос, ставший тихим и приглушенным, от этого не звучал менее убийственно.

- И позвольте поинтересоваться, - произнес он тоном, каким прокурор мог бы зачитывать обвинение подсудимому на суде, - почему вы находитесь здесь, а не в покоях миссис Эттвуд, помогая ей после дороги?

Он выдержал небольшую паузу.

- Вас же наняли именно для этого? - закончил он ледяным тоном, прежде чем отрезать, - Наверх. К вашей хозяйке. Сию же минуту!

Все, что оставалось бедной Саре, - это стоять, открывая и закрывая рот в немом, беспомощном ужасе. Любые слова застревали в горле комом стыда и страха. Ни попытки оправдаться, ни единого слова, чтоб как-то защитить себя – все потонуло в животном ужасе перед этой незнакомой, сокрушительной силой.

Она просто развернулась и спотыкаясь, едва не падая и путаясь в собственных юбках, побежала прочь по лестнице, чувствуя на спине пристальный, тяжелый взгляд хозяина, способный, как выяснилось, поселить тревогу и растерянность даже в душе столь искушенного и невозмутимого человека, как мистер Дэниэлс.

Рассказывая обо всем Эмили, Сара не сдержалась и разрыдалась, всхлипывая в ладони. Для Джозефа подобный тон был обычной деловой манерой – так, и даже более несдержанно, он разговаривал с любым, кто казался ему нерасторопным или недостаточно сообразительным. Это была не вспышка гнева, а всего лишь требования, высказанные в привычной жесткой манере, призванные навести порядок в соответствии с его собственными представлениями.

Но прислуга Крэмби-Холла, привыкшая к размеренному, пусть и чуть сонному ритму поместья, еще не знала этой его черты. Эмили с горечью представила, как ближайшие дни наполнятся испуганными перешептываниями в коридорах, укоризненными взглядами и, возможно, тихими требованиями расчета от самых чувствительных и наименее нуждающихся в этой работе.

Она всегда поражалась этому контрасту: как муж, правивший своей империей железной рукой, не зная серьезных поражений, терпел полное фиаско во всем, что касалось управления домом. Его методы, возможно, пригодные для шахт и контор, здесь выглядели как грубые, топорные попытки вмешаться и разрушить до основания то, что и без него работало.

А для Сары, выросшей в простой, пусть и бедной, но предсказуемой среде, где хозяйский гнев был редок и понятен, эта ледяная, безличная ярость прозвучала как окончательный и бесповоротный приговор. В испуганном воображении уже вырисовывалась безрадостная картина: утром ее, бесцеремонно выпроводив за ворота с узелком жалкого скарба, оставят одну на большой дороге - без гроша в кармане, без спасительных рекомендаций, обрекая на ту самую беспросветную нужду, от которой эта служба когда-то спасла ее и дала надежду на хоть и не блестящее, но сытое и честное будущее.

Эмили мягко, но твердо взяла заплаканную девушку за плечи, заставив ее поднять взгляд.

- Успокойся, Сара, - ее голос звучал ровно, почти бесстрастно, чтобы внушить служанке уверенность, которой той так отчаянно не хватало сейчас. – Ты моя личная горничная. Твои обязанности и твоя работа находятся в моем ведении. Отчитываться ты будешь только передо мной. Мистер Эттвуд может иметь свое мнение, но распоряжаться тобой могу только я.

Она видела, как тонкие плечи девушки под ее ладонями продолжали вздрагивать. Сара была чересчур впечатлительна и юна – а потому грубость, привычная для шумных доков или душных контор Сити, здесь, в тишине кентской усадьбы, оборачивалась для этой милой, деревенской девочки настоящим кошмаром. Впрочем, для любого из прислуги, привычного к тихому, размеренному провинциальному укладу, Джозеф с его неуемной энергией, непомерной требовательностью и желанием, чтобы окружающие читали его мысли, покажется настоящим тираном.

Успокаивая Сару, она ловила себя на мысли, как важно сейчас сохранить серьезное лицо, не сказать ничего лишнего и ни в коем случае не подорвать авторитет мужа – каких бы глупостей тот ни натворил. Если Джозеф почувствует, что прислуга игнорирует его распоряжения, и не дай бог решит, что это с ее молчаливого одобрения, войны не миновать. А в открытом противостоянии он куда опытнее и беспощаднее нее самой.

Кроме того, с детства ей внушали неписаный закон: перед слугами супруги должны демонстрировать единение. Разногласия, ссоры, горечь - все это должно оставаться за плотно закрытыми дверьми семейных покоев. Давать пищу для перешептываний на кухне, для косых взглядов и глухих усмешек - верх неприличия и слабости.

Но нельзя было и позволить ему превратить Крэмби-Холл в очередную фабрику, где каждый будет трепетать перед его окриком. Подобная атмосфера совсем не годилась для дома, а Эмили по праву гордилась мягкой, спокойной, уютной обстановкой, царившей в поместье, где так приятно проводить дни.

В глубине души, однако, теплилась упрямая надежда. Она не верила всерьез, что Джозеф захочет вникать в домашние хлопоты. Он не проявлял к этому ни особого интереса, ни талантов в Лондоне. И потому в свое время именно она, не будучи ни его невестой, ни женой взялась распоряжаться в особняке в столице. И, нужно отдать должное, справлялась она с этим куда лучше. По крайней мере, вечных придирок стало меньше, а сам Джозеф, не занятый ежедневными разборками с прислугой, казался спокойнее, почти умиротвореннее.

И здесь будет то же самое. Через несколько дней, устав от домашних хлопот, Джозеф займется традиционно мужскими делами, в которых разбирается не соизмеримо лучше, – беседой с управляющим и арендаторами, налаживанием производства сидра, осмотром стад овец, а ей оставит сугубо женские обязанности – благоустройство дома и сада. Ну, и ее дорогую лесопилку, разумеется.