Прислушавшись к доводам управляющего, которого нанял еще Джозеф, и который оказался вполне разумным человеком, умевшим дать дельный совет, она, вопреки тому, как это было заведено у отца и деда, распорядилась привести в порядок дальние пастбища и отдать их под разведение овец породы ромни-марш, чья шерсть пользовалась стабильным спросом.

Другую территорию, где прежде царил дремучий, непроходимый лес, приказала расчистить и распахать под пшеницу и ячмень. На самых солнечных склонах заложили яблоневые сады. В будущем предстояло наладить производство сидра.

Но больше всего она гордилась своим решением открыть лесопилку на запруженной речке. Эта идея, рожденная из простой необходимости избавиться от леса после расчистки земель, превратилась в ее первое самостоятельное предприятие. Часть досок и бруса уходила на нужды поместья, что было неизбежно при ремонте, другая - находила покупателей среди местных жителей и ремесленников. И вот уже несколько месяцев как это маленькое предприятие стало приносить небольшую прибыль.

Суммы были незначительными, почти символическими. Человек вроде ее мужа, вероятно, счел бы это предприятие недостойным внимания - слишком мелким, слишком провинциальным. А прибыль – не стоящей усилий, затраченных на ее получение. После уплаты налогов и вычета купонного дохода по облигациям эти деньги и вовсе могли показаться жалкой подачкой.

Но Эмили, впервые увидев положительные суммы в бухгалтерском балансе, была как никогда довольна собой. Разглядывая аккуратные столбики цифр, она испытала ни с чем не сравнимое чувство. Это был ее маленький триумф, по сравнению с которым все остальное казалось неважным. В тот момент она впервые представила, что через несколько лет сможет стать независима от мужа и обеспечивать нужды поместья самостоятельно.

В иные минуты она была даже благодарна Джозефу за ту выволочку, что он ей устроил. Кто знает, что было бы с ней без его унизительного ультиматума. Ну, и уж разумеется, теперь она лучше понимала, какая жизнь ей уготована была, стань она компаньонкой или гувернанткой, как наивно предполагала в ту пору. И грустная история дочери Чака, забеременевшей от своего хозяина, лишь подтверждала это. Ей была неизвестна дальнейшая судьба женщины и ее троих детей, но хорошо помнился тот тягостный, полный неловкости визит.

За эти полтора года они с мужем обменялись едва ли полудюжиной писем. Все они носили сухой, лаконичный характер и были самого официального толка. Некоторые из них были написаны явно почерком секретаря, выводящего изящный завитушки. О том, что Джозеф их читал можно было судить лишь по его размашистой, уверенной подписи. Хотя, возможно, он их подписывал, не глядя.

Супруг скупо отчитывался о перечисленных средствах, она в той же краткой манере - о состоянии поместья и необходимых тратах. Ни единого лишнего слова, ни намека на чувства. Иногда ей казалось, что она слышит в этих строчках отзвук его холодного, ровного голоса, и тогда сердце сжималось от знакомой горечи. Но время шло, и подобное пренебрежение уже не столь тяготило ее, как в самом начале.

В конце - концов, она смогла устроить свою жизнь без Джозефа.

Поместье отнимало много времени и сил. Лесопилка – еще больше. А ведь еще была и своя, местная, деревенская светская жизнь. К весне, когда дом был уже довольно приведен в порядок, а слухи распространились широко, к ней стали приезжать пожилые леди, а попросту деревенские кумушки, желая нанести визит. К тому времени Эмили уже достаточно восстановилась, чтобы без стыда принимать их. Но все равно первые визиты проходили в удручающем молчании и смущении.

Не обладая ни природной, ни приобретенной живостью, не умея и не любя светских бесед девушка не знала, чем занять немного численных гостий. И, как могла, отказывалась от ответных встреч, выдумывая одну за другой нелепые причины.

В Лондоне ее бы уже давно оставили в покое, сочтя подобное поведение оскорбительным, а саму ее слишком надменной. Но в деревне не происходило ничего интересного, особенно зимой, поэтому к ней отнеслись со снисхождением.

Понемногу Эмили вовлеклась в круговорот светской жизни. Ярмарки, благотворительность, местный вязальный кружок, на котором она, не имея склонности к рукоделию, читала вслух, маленькие вечера, импровизированные концерты, на которых она присутствовала в качестве благодарного зрителя. Роскошному Лондону эти мероприятия показались бы провинциальной чепухой, но робкая Эмили научилась сполна наслаждаться деревенской жизнью.

А уж, когда дела в поместье пошли на лад, а она научилась поддерживать разговоры о видах на урожай и обсуждать овец, переняла привычку местных небогатых леди собственноручно выпекать печенье, больше не отсиживалась в молчаливости в самом темном углу, стала желанной гостьей на каждом мероприятии.

Рейчел, Минерва или Джин пришли бы в ужас от подобного образа жизни. Но о прошлых подругах не было почти никакой информации. А Эмили наконец-то перестала жить, постоянно оглядываясь на чужое мнение.

Жившие по соседству Идены, совсем забросили фамильное поместье и перебрались куда-то еще.Ходили слухи, что Рейчел вышла замуж за Джеймса, который был давно влюблен в нее. Злые языки утверждали, что брак не был счастлив. Также говорили, что Джин сбежала в Гретна-Грин со своим возлюбленным, что наделало впоследствии много шума. А вот от Мины с тех пор, как она уехала в Шотландию, Эмили не слышала ничего. Можно было бы предположить, что Джозеф знает о ее жизни чуть больше, все-таки он часто по мнению Эмили пересекался с ее мужем, но спросить его она не решалась. И не только из-за их натянутых отношений, но и по той причине, что, желая Мина рассказать о себе, уже давно завалила бы подругу письмами.

Со стороны казалось, что она ведет счастливую жизнь. И никогда на людях она не позволяла себе грустить или предаваться печальным мыслям, но в глубине души она все еще продолжала тосковать по мужу. В первые месяцы ее снедала обида и даже гнев. Но, стоило им улечься, ее захватил одиночество. Днем она забывалась заботами, но вечера и ночи были невыносимы.

Со временем она научилась жить, усилием воли заглушая тоску. Теперь ей казалось, что она и вовсе ничего не чувствует по отношению к супругу, лишь легкое чувство недосказанности.

Но сегодня, наперекор всем заботам и планам, Эмили позволяла себе насладиться теплым, щедрым днем и редкой роскошью внезапно выпавшего отдыха. Она возвращалась от Браунов - семейства старых, уважаемых арендаторов, с которыми она за чашкой крепкого чая обсуждала не столько дела, сколько здоровье детей и предстоящую ярмарку. В этой простой, лишенной суеты беседе было что-то невероятно умиротворяющее.

День едва перевалил за половину, у нее не было никаких срочных дел, и в поместье ее не ждали раньше ужина, а значит не было никакого смысла куда-то спешить, и можно было в умиротворяющей послеобеденной лесной тиши предаться мечтаниям. Подобная возможность выпадала редко, и Эмили не собиралась лишать себя ее.

Тем более, ей было, о чем подумать. Точнее, о ком.

Сэр Альберт Лассел.

У него было скромное поместье, с которым ее собственные земли граничили по одной из дальних границ. Он был сыном одного из младших баронетов и не мог похвастаться ни большими доходами, ни длинной родословной, чьи корни уходили бы в глубину веков. Его имя наверняка затерялось бы в книге пэров меж сотен подобных - почтенных, но ничем не примечательных. Однако Эмили давно перестала судить о людях по звучности их титулов. Она научилась оценивать их по поступкам, по тому, как они ведут себя.

А сэр Альберт Лассел заслуживал ее самого искреннего уважения. Спокойный, добропорядочный, разумный - полная противоположность ее шумному, взрывному, непредсказуемому мужу. Он был человеком, на которого можно было положиться, он был надежен. С ним было тепло и безопасно. Между ними не висела тяжелая завеса недосказанности, обид или взаимных упреков.