И сама чувствовала себя такой вот бродягой. Она достала из рукава платок, развернула его и чуть промокнула глаза.

Затем сделала шаг, потом ещё один, молча принимая свою новую судьбу.

Она вошла в особняк и оказалась в холле. В правую и левую стороны расходились темные коридоры, в которых гуляли сквозняки, шелестя обрывками обоев, словно призраки прошлого. По центру широкая лестница уходила на второй этаж, её перила были покрыты трещинами, как старое дерево под натиском времени.

В воздухе витали ароматы сырости, пыли и тот особый запах, который появляется, когда в помещениях долго не жили — смесь гнили, забвения и застоявшегося воздуха. Запах смерти, но не физической, а моральной.

На мгновение ей стало страшно. Когда в мрачном, покинутом всеми особняке никого больше нет, а в каминной трубе завывает ветер, поневоле подумаешь о призраках. О призраке матери, которая здесь улыбалась, пока болезнь не скрутила её. О призраке отца, который когда-то был маркизом, а теперь стал лишь тенью человека. О собственном призраке — девушки, что вернулась домой растоптанной и без будущего.

Несколько лет назад это место не навевало жути. В те времена дом был полон прислуги, везде ярко горели свечи, а крыша не проваливалась от тяжести снега. С кухни доносились ароматы выпечки, а из розария – запахи сотни роз, за которыми так любила ухаживать леди Крэмби. Эмили помнила, как мать в белом платье с зонтиком ходила между кустами, срезала ослепительно белые, пышные розы, которые так красиво контрастировали с ее черными волосами, на свету отливающими синевой.

После смерти ее матери, маркиз как будто почувствовал свободу и пустился во все тяжкие. Именно тогда и начались неуемные траты, скачки, азартные игры, а в довершение всего – пьянство. Он продавал картины, антикварную мебель, серебро. Потом — заложил землю и особняк. А потом — и свою душу.

Эмили встала посреди холла, рассматривая такую родную и одновременно чуждую обстановку. Пол был покрыт трещинами, как старое стекло. На стене когда-то висел портрет ее деда - строгий, с гордым взглядом, в парадном фраке времен Наполеоновских войн. Картина была давным-давно заложена в ломбарде. А о том, что она все-таки висела здесь когда-то, напоминали темные прямоугольники на выцветших на солнце обоях, да едва заметный ржавый гвоздь, торчавший из стены.

Таких участков было довольно много. Эмили помнила, что перед отъездом в Лондон не все они пустовали, но по-видимому маркиз продал или заложил все, что еще было в доме ценного, ради безумной поездки в столицу. Он был одержим идеей выдать ее замуж и поправить свои финансовые дела, а вместо этого завел сомнительные знакомства и кормил сброд из своего кармана.

Девушка тяжело вздохнула, вновь подумав о своем, крайне неудачном замужестве. Сейчас она еще острее почувствовала свое одиночество. Но, даже будь поместье полно людей, она бы все равно ощущала себя покинутой.

Потому что единственного человека, который был ей нужен, она выкинула из своей жизни.

Эмили повернула направо. Несколько шагов по темному коридору, и она оказалась в гостиной. В углу пылилось старое пианино, на котором в свое время она училась играть - не потому что хотела, а потому что так было принято. Но ни игра, ни пение никогда не манили ее.

Она ненавидела быть в центре внимания: когда все на тебя смотрят, притворно восхищаясь фальшивыми аккордами или дрожащим голосом. А ещё хуже было чувствовать себя невидимкой — стоять у фортепиано и петь, пока кто-то на другом конце зала рассказывает уморительную историю, и весь зал взрывается смехом, даже не оборачиваясь в её сторону.

Не желая оказаться ни в первой ситуации, ни тем более во второй, девушка проявляла поразительно мало рвения на музыкальных уроках. И никогда не жалела о том.

Сейчас пианино было расстроено. Клавиши просели, лак потрескался, а деревянный корпус покрылся пятнами сырости. Должно быть, со временем оно пришло в такую негодность, что даже отец не нашёл ему покупателя. В противном случае давно бы продал — за бутылку бренди или в оплату очередного долга в карты.

Эмили сдвинула крышку, прошлась по иссушенным клавишам рукой и вздрогнула, когда тишину разорвал аккорд. В пустом доме звук был слишком громок и казался чужеродным. Она вздрогнула и снова подумала о призраках.

Ветер рванул в трубу, вытягивая из камина протяжный, жалобный вой. Эмили нервно поежилась

Она подошла к грязному, в разводах окну и выглянула в сад. Там медленно умирал розарий. Часть кустов давно засохли, их ветви торчали, как костлявые пальцы. Остальные сплелись в дикий клубок, задушив друг друга. Она вспомнила его былое величие и удрученно вздохнула. Было жаль трудов матери, вложившей душу в эти цветы.

Неподалеку стоял небольшой фонтан. Постамент был испещрен сетью мелких трещинок, а чаша забита листьями, мхом и мусором.

— Раньше здесь пели соловьи. А теперь только ворона каркает, - прошептала Эмили, рассматривая огромную черную птицу, примостившуюся на скамье у фонтана.

Она поднялась наверх. Ступени скрипели под ногами, как будто стонали от каждого шага. Одна доска прогнулась под ногой, издав тревожный треск.

Её комната осталась прежней. Изжёванный молью стул, кровать с остатками балдахина, давно потерявшего свой цвет. Осколок зеркала, закреплённый на стене, как символ того, что целое уже не восстановить.

Не удержавшись, она посмотрела в него. Перед ней была бледная, как моль, старая дева. Волосы собраны в тот самый унылый пучок, который она так и не научилась делать сносно. Будь ее одежда дешевле, она бы запросто сошла за гувернантку или компаньонку.

Может быть, это был бы не самый плохой вариант. По крайней мере, у нее было бы занятие, и ей не пришлось бы прозябать в изгнании. Ей бы платили, и н пришлось бы ждать денежной подачки от мужа или отца.

Из комнаты чуть дальше коридор вел к кабинету маркиза. Здесь раньше он принимал арендаторов. Здесь же в дальнейшем играл в карты, напивался до беспамятства, подписывал расписки и векселя.

Кабинет пострадал меньше остальных комнат. Мебель осталась — потрёпанная, но целая. Ни единой книги не было, все давно растащены или проданы. Но стол, кресло, шкаф — всё стояло на местах. Должно быть, решив, что дочь рано или поздно выйдет замуж и уедет, маркиз решил сохранить то, что было дорого ему, а не ей. Он предпочёл распродать обстановку её спальни, но оставил себе свой маленький уголок, где все еще мог мнить себя крупным замлевладельцем.

Она подошла к шкафу, попыталась его открыть. Заперто.

Ключ нашёлся тут же. Лежал на столе, рядом с пожелтевшими бумагами, исписанными неразборчивым почерком отца. Их она просмотрит позже, когда станет светлее. А сейчас её внимание привлекло содержимое шкафа.

Что могло там быть ценного, чтобы запереть? И одновременно ненужного, чтобы оставить ключ на виду?

С противным скрежетом ключ повернулся в замке

Преодолевая отвращение, она стала разбирать содержимое коробки. Внутри царил хаос: обрывки пожелтевших черновиков с растушеванной подписью «Ваш преданный должник», сломанные перья, разбитая чернильница, черные капли которой испачкали дорогую кожу пары коричневых перчаток, которые подарил ей Джозеф и которые она не решилась снять. Была здесь и горсть мелкого мусора — осколки фарфора, засохшие листья, комочек пыли, похожий на гнездо мыши. Все это лежало как бессмысленный хлам, словно отец собирал его, чтобы чем-то заполнить пустоту.

А на самом дне – его главное сокровище. Початая бутылка портвейна.

Она была закупорена тряпкой и воском с такой тщательностью, будто от содержимого зависела жизнь хозяина. Девушке понадобилось много времени, прежде, чем она смогла наконец открыть ее, еще толком не понимая, зачем же делает это. Руки дрожали от усилий и ей пришлось снять грязные перчатки, оставляющие на бутылки пятна чернил. Воск цеплялся за пальцы, забивался под ноги, но, наконец, он была вознаграждена за свои усилия.