Хотя, какая разница? Есть ли в целом свете хоть один человек, которому есть до нее дело?

Она выпила залпом стакан, и тут же налила еще один, но не спешила пить, в задумчивости рассматривая кабинет отца. С момента приезда тот так и не переступил его порог, по-видимому посчитав, что разобрать бумаги и заниматься делами поместья – теперь обязанность его зятя, которому он оказал высокую честь, милостиво разрешив жениться на дочери. Не разобрала их и Эмили.

В кабинете по-прежнему царили беспорядок и запустение, а по углам свисала паутина, как и в первый день. Но это было единственное место, неприступная крепость, которая пока не пала под напором экономки.

Вдруг у самого входа раздалась шаркающая неуверенная поступь маркиза. Дверь, негромко скрипнув, отворилась, а Эмили пожалела, что позабыла ее закрыть сегодня. Сквозь дверной проем выглянула голова отца.

- А, вот ты где, - проговорил он заплетающимся языком и уставился на стакан в ее руке.

Эмили по привычке попыталась прикрыть его, но тщетно. В глазах мужчины она уже успела разглядеть нездоровый, алчный блеск.

- Что это у тебя? – проговорил он и медленно, еле стоя на ногах, подошел к дочери.

Та сжалась, не понимая, чего же от него ожидать. А маркиз выхватил у нее из рук бутылку, принюхался и неожиданно вернул.

- Я так и знал, что этим все закончится, - гордо проговорил он, как будто в том, что дочь одна в Сочельник пьет дрянной портвейн есть хоть малейший повод для гордости, и потрепал по растрепанным, давно не расчесанным надлежащим образом волосам - Вечно строила из себя благородную, - добавил он, совсем позабыв о фамильной гордости, и приложился к ее виску в отвратительном, влажном поцелуе, - Я знал, что ты моя плоть от плоти. Хорошего праздника, дочка.

Он удалился, оставив Эмили в оцепенении. Та долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить, что только что произошло, но не находя ответа. Наконец опомнившись, она решила забыть об этой сцене и залпом выпила второй стакан, призванный помочь ей в этом.

Горло и грудь обжигало, но тоска начинала развеиваться, отчаяние отступило. Но не пришла обычная легкость, а лишь какое-то тупое равнодушие, готовое сорваться и проступить не то слезами, не то яростью, не то бесшабашным весельем.

Завтра она опять будет мучиться тошнотой, головной болью и жалостью вперемешку с отвращением, но это будет только завтра, а сегодня, в эту ужасную, отвратительную ночь ее не будут волновать такие мелочи.

И только когда бутылка была почти пуста, а сознание начало плыть, она услышала, как в коридоре по направлению к ее убежищу раздалась чья-то твердая уверенная поступь. Во второй уже раз за эту ночь она подумала, что зря не закрыла дверь, но кто бы мог подумать, что кому-то захочется нарушить ее уединение тогда, когда каждый стремиться провести время в кругу друзей или родных.

А затем в темном дверном проеме, где света от догоравшего камина еле хватало, возникла огненно-рыжая голова ее мужа.

Он стоял на пороге, засыпанный снегом, в дорожном плаще, с лицом, исчерченным усталостью и тенями, залегшими под глазами. Его взгляд скользнул по комнате — по пыльным полкам, по почти пустой бутылке у нее в руках, по ее распущенным тусклым волосам, по одутловатому нездоровому лицу, на котором, она знала, застыла маска пьяного оцепенения. Он видел ее всю — униженную, опустившуюся, потерявшую последние остатки достоинства.

Эмили попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она могла лишь сидеть и смотреть на него, на своего мужа, явившегося словно призрак из той жизни, которой для нее больше не существовало.

Джозеф сделал шаг внутрь. Его глаза не отрывались от нее.

- Эмили, — произнес он и впервые в его словах прозвучала растерянность как у человека, который не понимает, как же так получилось и что теперь делать.

Но она была слишком пьяна, чтобы это понять.

Джозеф замер на пороге, словно вкопанный. Эта нерешительность так контрастировала с его обычно властной манерой держать себя, что казалась почти гротескной. Он стоял посреди комнаты, застыв мраморным изваянием между дверью и женой, машинально перебирая в руках ветку омелы – символ праздника, любви и примирения.

Абсолютно неуместный сейчас.

Он чувствовал густой запах портвейна, пыли и не ухоженности, как бывает в тех местах, в которых никогда не прибирают и не проветривают. И меньше всего ожидал найти жену в такой обстанвке.

Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался животный страх, будто перед ней возникло привидение. Но первый шок быстро прошёл, сменившись пьяным остервенением. Её губы искривила безобразная усмешка, особенно отвратительная тем, что была совсем не в ее характере. Былое равнодушие испарилось, уступив место чему-то тёмному и злобному. Казалось, впервые за всю её жизнь в мутных от хмеля глазах вспыхнул настоящий, ядовитый огонь.

— Наконец-то … удостоил визитом свое поместье? — её голос прозвучал хрипло, словно у заядлой пропойцы.

Язык заплетался, губы отказывались повиноваться.

Эмили резко взмахнула рукой. Щербатая кружка с остатками портвейна с грохотом слетела с подлокотника кресла и покатилась по полу к Джозефу, оставляя за собой багровую, мокрую дорожку. Мужчина молча наблюдал за этим, не делая ни малейшей попытки поднять её или приблизиться к жене. Растерянность на его лице сменилась ледяной бесстрастностью — будто он выжег в себе все эмоции дотла.

— Приехал… проведать свою … любимую супругу? — она гаркнула в попытке усмехнуться.

Ее дыхание перехватило от собственной наглости, но через мгновение она продолжила.

— Или просто… полюбоваться на то, как я тут… умираю заживо?

Джозеф вздрогнул, словно от пощёчины. А Эмили, в театральном пафосном жесте подняла бутылку, издевательски отсалютовала мужу и приникла к горлышку губами, сделав долгий, шумный глоток. Потом залилась пьяным, надрывным смехом.

И так же внезапно смех оборвался. Её лицо исказила гримаса чистого гнева.

— Что же ты молчишь, чёртов угольщик! — прохрипела она, с силой тряся почти пустой бутылкой. — Доволен тем, во что ты меня превратил?! Доволен тем, что я стала как отец?

Злость угасла так же мгновенно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь горькую, пьяную иронию. Губы Эмили вновь исказились в кривой усмешке, полной саморазрушительного отчаяния.

— Я его плоть от плоти, — прошептала она, запрокинув голову. Плечи её затряслись, а затем комната огласилась её шумным, надрывным хохотом. В этом смехе не было ни капли веселья — только горькое осознание собственного падения. — Плоть от плоти моего дорогого папочки! — выкрикнула она, размахивая бутылкой. — Разве не ясно? Та же слабость, то же дно… Ты ведь этого и хотел, да? Чтобы я окончательно превратилась в это?

Она поднялась с кресла, пошатываясь сделала к нему шаг. В её осанке, во взгляде, в оскале губ было что-то дикое, почти нечеловеческое — словно всё подавленное годами прорвалось наружу в этом отчаянном бунте. Пьяные глаза блестели мокрым, вызывающим блеском.

— Ну что, дрогой мой супруг? Надеюсь, ты доволен собой? — её голос сорвался на визгливую ноту. — Ты хотел сломать меня? Поздравляю! Ты преуспел! Теперь у тебя есть настоящая Крэмби — пьяная, жалкая и совершенно… бесполезная. Титул у тебя есть! Зачем тебе такой неприятный довесок, как я?

В каком-то отчаянном жесте она бросила в его сторону бутылку, не целясь толком. Она не хотела его ранить, и, возможно, угоди бутылка ему прямо в голову, вмиг протрезвела и поспешила бы залечивать раны, но та просвистела рядом и разбилась, врезавшись в стену за его спиной, осыпавшись на пол мокрыми осколками.

Джозеф по-прежнему молчал и не делал попыток ни приблизиться, ни наоборот уйти. Он стоял и смотрел, не узнавая свою хрупкую, рассудительную и полную достоинства жену, какой она была в Лондоне.

— Зачем ты подошел ко мне тогда? Зачем ты заставил поверить, что я тебе не безразлична?