- Хорошо, - бросил он сухо и вернулся к бумагам.

Эмили вздохнула с облегчением, но внутри что-то кольнуло. Странное, непонятное разочарование.

Она просидела в библиотеке еще час, изображая чтение. Страницы не переворачивались, глаза смотрели в одну точку, а мысли были далеко. Когда Джозеф наконец собрал бумаги и поднялся, она почувствовала облегчение.

- Спокойной ночи, - сдержанно проговорил он.

Подошел, взял ее руку, коснулся губами - сухо, отстраненно, совсем не так, как обычно. И вышел, не оглянувшись.

Эмили осталась одна на диване. Смотрела на закрытую дверь и думала о странной холодности мужа. О том, как быстро он отступил. Обиделся? Или просто устал от ее непонятного поведения?

Но мысли о книге быстро вытеснили все остальное.

Разум говорил: иди спать. Забудь о ней. Не смей даже приближаться к ней. Ты замужняя женщина, в конце концов, а не глупая девчонка, которую смущают картинки.

Тело говорило иное.

Эмили поднялась, подошла к двери, прислушалась. В коридоре было тихо - Джозеф ушел в свою спальню, слуги разошлись по своим комнатам. Дом затихал.

Она выскользнула из библиотеки и бесшумно, как преступница, пробралась в гостиную. Риск, что ее увидят, был огромен, но это лишь обостряло чувства.

Книга лежала там, где она ее оставила - под подушкой дивана. Эмили вытащила тетрадку, прижала к груди и замерла, прислушиваясь к бешеному стуку сердца.

Она вернулась в библиотеку. Села на диван. Зажгла свечу.

И открыла.

Она читала долго, с самого начала. Читала жадно, проглатывая страницы одну за другой. Текст был глупым, напыщенным, совершенно неправдоподобным — но от него невозможно было оторваться. Потому что каждую сцену, каждое слово, каждый вздох героев она примеряла на себя и Джозефа.

Когда герой брал героиню за руку, она чувствовала его ладонь. Когда он целовал ее шею - по ее собственной шее бежали мурашки. Когда он шептал ей на ухо те самые, неприличные слова, от которых у героини подкашивались колени, - Эмили зажмуривалась и почти слышала его голос. Голос Джозефа.

Она дошла до той самой сцены - что была на картинке. Прочитала раз. Перечитала снова. Отложила книгу, откинулась на спинку дивана, закрыла глаза.

И позволила себе представить.

Представила, что это она лежит на той кровати. Что это он склонился над ней. Что это его руки касаются ее, его губы находят ее губы, его дыхание смешивается с ее дыханием.

Она почувствовала жар, разливающийся по телу - совсем не тот, что бывает от свечи или камина. Совсем другой. Тот самый, о котором писали в романе. Тот самый, от которого у героини кружилась голова и темнело в глазах.

И тут же, словно из-за пелены, нахлынуло другое воспоминание. Лесная дорога. Жар его тела за спиной. Руки, уверенно сжимающие ее талию. Тогда, в роли Джона Блейка, он не спрашивал разрешения. Он делал, что хотел. И она, проклинавшая себя за слабость, таяла в его руках. Тогда это казалось унизительным. Сейчас, в полумраке библиотеки, от одного этого воспоминания по коже побежали мурашки, а внизу живота разлился тугой, горячий узел.

Но почему же теперь, став самим собой, он не позволяет себе ничего подобного? Почему он так бережно целует руку, так почтительно держит дистанцию? Неужели он не чувствует того же, что и она?

Как же было сложно не поддаться соблазну и не пробраться в его комнату самой, чтоб показать, что ей не чужды эти желания. Чтоб повторить с ним все, что она только что вообразила себе и подсмотрела в тетрадке. Окунуться с головой в эти чувственные удовольствия, почувствовать наяву, как сплетаются их тела и становятся одним целым.

Эмили распахнула глаза и уставилась в потолок.

- Боже мой, - прошептала она. - Что же я делаю?

Стыд окатил ее ледяной волной. На секунду она почувствовала себя такой грязной. Прямо как те падшие женщины, о которых ей рассказывали в детстве гувернантки. Разве в эти моменты она должна наслаждаться близостью с мужем? Ее воспитание предписывало воспринимать это спокойно, терпеть, закрыть глаза и думать об исполнении своего долга. А не представлять, как его руки сжимают ее бедра, как его губы...

Она захлопнула тетрадку, спрятала ее под подушку, не посмев положить в один из стеллажей, где ее мог бы случайно обнаружить Джозеф, и выбежала из библиотеки так стремительно, будто за ней гнались.

В спальне она долго возилась с платьем, пытаясь раздеться самостоятельно, забралась в постель и долго лежала, глядя в темноту и пытаясь успокоить дыхание.

Не помогало.

Каждый раз, закрывая глаза, она видела его.

Каждый раз, вдыхая, чувствовала его запах.

Каждый раз, прикасаясь к простыне, представляла, что это его руки.

- Эмили, прекрати, - приказала она себе вслух. - Ты ведешь себя как...

Как кто? Как женщина, которая желает видеть своего мужа рядом?

Но разве это не естественно?

Разве не для этого они женаты?

И, сама не зная, чего именно она хочет, Эмили наконец закрыла глаза.

Но спала она плохо. И снился ей Джозеф. Не тот, что склонился над бумагами в полутьме библиотеки. А тот, что пришел в ее спальню и ласкал ее тело – так же, как было нарисовано на тех запретных картинках.

На следующее утро Джозеф поднялся раньше обычного. Эмили еще спала. С досадой он вспоминал вчерашний вечер и ее странное поведение. Она явно что-то скрывала, и это обстоятельство заставляло его чувствовать себя уязвленным. Он-то надеялся, что теперь между ними нет ни прежних тайн, ни неловкости, а она, словно бездарная актриса, весь вечер пыталась играть роль хорошей жены, хотя мысли ее витали где-то далеко.

Неужели старина Берти снова дал о себе знать?

Он перебирал в памяти детали вчерашнего вечера и чем больше думал, тем яснее понимал: все началось после этого дурацкого рукодельного кружка. Эмили вернулась оттуда раскрасневшаяся, рассеянная, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, которого он раньше не замечал. А за ужином она и вовсе была сама не своя - смотрела на него, но, кажется, вовсе не видела. Или, что еще хуже, представляла кого-то другого?

Особенно отчетливо он вспомнил тот момент в библиотеке. Он поднял глаза от бумаг и заметил, что жена сидит на диване с книгой в руках. Книга была о садоводстве — он мельком увидел обложку, когда она брала ее с полки. Но в том, как она ее держала, было что-то странное, что-то, что заставило его присмотреться внимательнее.

Книга была перевернута.

Джозеф стиснул челюсть.

Книга вверх ногами. Это было так нелепо, так по-детски, что он едва не рассмеялся вслух, когда понял. Но смешно не было. Было обидно.

Что могло так сильно занимать ее мысли? Что заставило ее, всегда такую собранную, такую внимательную к деталям, не заметить очевидного?

Берти. Конечно, черт бы его побрал, старина Берти.

Эта мысль обожгла его, как удар хлыста. Он знал, что после той сцены в саду баронет вряд ли осмелится появиться в поместье снова. Но кто сказал, что ему нужно появляться лично? Письмо, записка, посыльный - в деревне тысяча способов передать весточку, минуя хозяина дома. Да в конце – концов передать через одну из тех женщин, что приезжали сюда вчера. И если Эмили была так рассеянна, так взволнованна...

Он пошел в библиотеку, желая до завтрака прочитать то письмо из Лондона, которым пренебрег накануне. Оно было от стряпчего. Он не писал ему в последнее время, тем интереснее было бы узнать содержимое. Но вчера Джозеф был слишком раздражен, чтобы вгрызаться в мелкий, неразборчивый почерк.

В библиотеке было свежо и тихо. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев за окном, и косые лучи ложились на пол длинными, чистыми полосами. Джозеф подошел к столу, где оставил бумаги, и машинально посмотрел на диван, где вчера лежала Эмили.

Из-под одной из подушек выглядывал ярко красный краешек какой-то книги, которой вчера он здесь не видел. Не той, что читала его жена. Он подошел и достал ее.