Обычно.

Но сегодня по какой-то странной, необъяснимой причине ему хотелось остаться дома.

Он стоял у окна и смотрел, как сад медленно просыпается, держа в руках фарфоровую чашку с кофе. Он так и не полюбил этот гадкий, отвратительный вкус, хотя деревенские сливки и мед, которые подавали в Крэмби-Холле, заметно смягчали его горечь. Но открыл для себя, что этот напиток вселяет в него бодрость лучше любого чая, и теперь мирился с неприятным послевкусием ради возможности не клевать носом над бумагами в самый разгар дня.

Ночью он так и не смог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился, ходил по комнате, как зверь в клетке. Мысли о Ласселле, о письмах, об Эмили — все это крутилось в голове, не давая покоя. Под утро он сдался, оделся и спустился в библиотеку, где провел последние два часа, бессмысленно перебирая бумаги и пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы.

И теперь его мучала головная боль, верный спутник всех ночных бдений. Она пульсировала в висках.

Выезжать нужно было не позже, чем через час. До дальнего арендатора — добрых два часа дороги верхом. Земельный спор с соседом, который мог урегулировать только лендлорд, требовал его присутствия. Формальность, скучная и неизбежная, но необходимая, если он хочет, чтобы арендаторы прониклись к нему уважением.

Джозеф привычно потер переносицу большим и указательным пальцами, надеясь заглушить боль. Та отступила, но не исчезла совсем, затаилась где-то глубоко в затылке, готовая вернуться при первом удобном случае.

Он отвернулся от окна, со звонким стуком поставил чашку на серебряный поднос и оглянулся. Его взгляд зацепился за диван, притулившийся на противоположной стороне в углу напротив письменного стола.

Поначалу Эмили приходила в библиотеку, очень быстро выбирала книгу и, не задерживаясь ни секунды дольше необходимо, уходила прочь, чтоб скоротать пару свободных от обязанностей часов за чтением.

Вскоре, привыкнув к присутствию мужа, стала оставаться в библиотеке, садилась на этот самый диван в самой чопорной, строгой и должно быть совсем неудобной позе. Спина прямая, ноги вместе, голова чуть наклонена – да как в таком положении вообще можно читать?

И только пару дней назад, почувствовав себя совсем расслабленной рядом с ним, скинула домашние туфли, и уже больше не таясь, устроилась с ногами, откинувшись на подушки.

Он помнил этот момент. Как замер, боясь спугнуть. Как смотрел на нее поверх бумаг, делая вид, что поглощен чтением отчета. Как в какой-то момент между ними завязалась беседа — сначала о делах, потом о пустяках.

Она рассказывала о клумбе, которую хотела разбить у восточного крыла. О сортах роз, которые выписала из Франции. О том, как мистер Дав хвастался своими цветами, но у него, конечно, нет такого вкуса, как у нее. Она говорила с таким жаром, как будто намеревалась состязаться с ним в этом искусстве.

Джозеф слушал и думал о том, что готов слушать ее бесконечно.

А потом, сморенная дневным зноем и убаюканная его молчаливым присутствием, она заснула. Прямо на этом диване. Книга сползла с коленей, голова склонилась набок, губы приоткрылись, и она дышала ровно, глубоко, как спят только совершенно спокойные люди.

Он тогда отложил бумаги. Просто сидел и смотрел. Солнечный зайчик скользил по ее лицу — по лбу, по закрытым векам, по щеке, по губам. Тени от ресниц дрожали, когда ветер за окном шевелил листву.

В тот день он чувствовал себя почти счастливым. И не имело никакого значения, что на разбор бумаг ушло вдвое больше времени, чем обычно.

Именно тогда он впервые пожалел, что попросил Эмили устроить ему отдельный кабинет.

Новый кабинет должен был разместиться в одной из дальних комнат восточного крыла — просторной, с высокими окнами, выходящими в парк. Ремонтные работы уже закончились, плотники заканчивали делать нехитрую мебель, которой должно было хватить на первое время: стол, кресло, книжные шкафы. Расчет был на то, что здесь никто не будет его отвлекать от работы.

Но теперь Джозеф с сожалением думал, что Эмили сюда не придет, а ему будет не хватать ее присутствия.

Теперь он смотрел на этот самый диван, вспоминал жену и думал, как защитить ее от притязаний человека, о котором он знает лишь то, что тот нищ как церковная мышь.

Баронет едва сводил концы с концами. Жил в скромном поместье, которое, по слухам, походило скорей на деревенский дом, пусть и большой. Не играл, не кутил, не сорил деньгами — просто существовал, судя по всему, экономя каждый пенни.

И при этом ухаживал за Эмили. За женщиной, у которой богатое придание — поместье, земли и леса, которые при умелом управлении способны приносить немаленький доход.

Совпадение?

Джозеф не верил в совпадения. Слишком долго прожил в мире, где за каждым «случайно» стоял чей-то расчетливый интерес.

Он чувствовал опасность. Интуиция неоднократно спасала ему жизнь в трущобах и состояние в Сити. И теперь она твердила, что этот человек был опасен.

Но доказательств не было. Только ощущения. Только догадки.

А Эмили по какой-то непонятной причине не спешила расставаться со своими иллюзиями и видела в этом мерзавце образец добродетели.

Как же не хватало здесь Томаса!

Каким-то невероятным образом тот умел находить нужную информацию о любом человеке. Он знал, к кому обратиться, как задать вопрос, как сложить разрозненные кусочки в цельную картину. За два года работы он стал для своего патрона незаменимым.

Привыкнув поручать секретарю дела подобного рода, Джозеф сам не заметил, как утратил этот навык. Зачем он ему, если он платит другому человеку, и платит хорошо, если будет вникать во все тонкости того, как тот добивается результата?

Но теперь Томас в Шотландии, управляет шахтами, решает проблемы с местными, вникает в тысячу мелочей, которые Джозеф взвалил на него перед отъездом.

Он снова повернулся к окну. Солнце поднялось выше, заливая розарий золотом. В своей комнате мирно спала его жена, не подозревая, что он не сомкнул глаз всю ночь, думая о ней и о том, как защитить ее от той смутной угрозы, которую чувствовал.

Пора было ехать.

Он оттолкнулся от подоконника, поправил сюртук и вышел из библиотеки, стараясь не смотреть больше на пустой диван в углу.

Утро следующего дня выдалось на редкость ясным. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить золотом восточный фасад Крэмби-Холла, но еще не успело раскалить воздух до той тяжелой, томной духоты, что обычно наступала к полудню.

Джозеф уехал рано — еще до завтрака, оставив коротенькую записку, переданную через дворецкого: направляется к одному из дальних арендаторов, просит не ждать его слишком рано. Выразил надежду, что вернется к середине дня, но, если опоздает, то уж к пяти часам, когда к ним явится миссис Энслоу — «старая перечница», как он ее назвал (и Эмили невольно улыбнулась этому определению), — точно будет.

Эмили читала эти несколько скупых, лаконичных строк за утренним чаем, и странное чувство шевельнулось в груди. Смесь облегчения от того, что можно побыть одной, и... чего-то еще.

Конечно, ее беспокойство объяснялось просто: предстоящий визит миссис Энслоу, этой придирчивой, властной вдовы, от чьего мнения зависело так много в местном обществе. Конечно, она волновалась. Конечно, ей хотелось, чтобы Джозеф был рядом и разделил с ней это испытание. Это совершенно естественно для любой хозяйки дома, принимающей столь важную гостью.

Ее вполне удовлетворило это объяснение.

В конце концов, какая же еще могла быть причина?

Не скучает же она по мужу в самом деле. Это просто абсурд!

Не желая думать об этом дольше, она быстро закончила с завтраком и вышла в сад.

Ее внимания требовала маленькая клумба у восточного крыла, которую она облюбовала еще весной. Раньше заняться этим собственноручно было невозможно. Но с некоторых пор у нее появилось больше времени, которого хватало не только для чтения хозяйственных книг, но и для более фривольной литературы (впрочем, увлечение романами она все еще скрывала от мужа), а теперь и для садоводства.