Запах ударил в нос. Густой, сладковато-кислый, с оттенком плесени и старого дерева. Аромат падения ее отца, пропитавший всю его жизнь и эти стены.

Он стал распространяться по кабинету, навевая воспоминания о тех днях, когда отец до беспамятства напивался в этом же самом кабинете, оплакивая свою никчемную жизнь, проигранную на скачках и уничтоженную в карточных играх.

В хорошие вечера напившись он засыпал на диване, завернувшись в потрепанное одеяло. В плохие — слонялся призраком по поместью, искал повода для ссор, кричал на слуг, бил посуду. А по утрам просыпался с головной болью, в дурном настроении, с глазами, полными ненависти ко всему живому.

Что же он нашел такого в этой бутылке? Утешение? Забвение? Или просто возможность перестать чувствовать?

Она снова принюхалась.

Джозеф иногда тоже вечерами мог выпить портвейн, хотя предпочитал виски. Но тот напиток, что подавали в его доме, был мягким, благородным, с глубоким букетом. А этот… этот был как бурда — кислая, грубая. И ни за что не сравнился бы с тем, что изредка пил ее муж.

Как и сам маркиз, хоть и был по рождению аристократом, не мог тягаться с Джозефом. Ни положением, ни достоинством, ни силой духа.

«Мой муж ни за что не притронулся бы к этой гадости», — подумала Эмили.

Но он в Лондоне, наслаждается своим положением, к которому так долго стремился. Наверняка посещает все балы в округе, договаривается о встречах и флиртует со вчерашними дебютантками. Горечь снова царапнула ее душу когтями. Хотя маркизом ему не стать пока жив ее отец, но это лишь вопрос времени. А она – в изгнанье в Кенте. И будет вести себя без оглядки на его мнение.

Она с осторожностью приблизила горлышко к губам и сделала глоток, стараясь не думать о том, чьи губы касались его раньше.

Содержимое неприятно обожгло рот, по пищеводу потекло в желудок, как расплавленный свинец. Она закашлялась, судорожно сглотнула и замахала рукой, но по телу начало расползаться тепло — тяжелое, искусственное, но настоящее.

И вместе с ним — умиротворение.

Такого раньше с ней не происходило. Ну, так и она не пробовала прежде портвейн. Впервые ей дали вино когда-то очень давно, наверное, в тот год, когда начали вывозить в свет. Тогда она не нашла его приятным на вкус. Второй раз – уже в доме Джозефа. Прохладное, темное, с терпким послевкусием.

Сколько времени прошло с того ужина? Годы…

Она сделала еще один глоток. Более глубокий.

Закашляла снова, но уже не так сильно. Тепло усиливалось. Горести — те, что давили на сердце, сжимали виски, рвались наружу слезами — начали отступать. Они не исчезли. Но стали дальше, как голоса, доносящиеся из соседней комнаты.

Она села на край стола. Бутыль — в руке.

- Вот ты где, — прошептала она, мутнеющими глазами глядя на темную жидкость. — Вот где ты прячешься.

Успокоение.

Впервые за долгое время ей стало почти легко.

Не потому что боль ушла.

А потому что теперь она знала, как ее заглушить.

Смеркалось, когда Эмили услышала звук колес по гравию подъездной дорожки. Не думая, что делает, она заткнула тряпьем горлышко бутылки и вернула ее на прежнее место, прикрыв обрывками писем и осколками фарфора. Любой человек с ясным рассудком заметил бы, что бутылка почти пуста, но девушка сомневалась, что отец вообще вспомнит о её существовании.

И не без основания.

Через несколько минут он вошёл в дом — шатаясь, с перекошенным лицом, глаза мутные, как грязная вода в канаве после дождя. Он был одет в тот же жилет, что и накануне, но теперь он висел расстёгнутым, а рубашка была заляпана чем-то темным — то ли вином, то ли …

Эмили предпочла даже не думать, что это за пятно и где он его поставил. Он пошатывался, цепляясь за стену и широко расставив ноги, как будто находился на борту корабля во время качки.

- Ну вот и приехали! – дохнул он ей в лицо кислым, - Дом родной!

О каком доме он говорит? О тех жалких развалинах некогда богатого особняка, превратившегося в склеп благодаря его стараниям?

Эмили хотела взмахнуть рукой и развеять этот смрад, но не нашла в себе смелости. В памяти были еще свежи те моменты, когда вот точно так же он вваливался в комнату и крушил на своем пути все, до чего мог дотянуться. Он превращался в настоящее чудовище, стоило ему увидеть хоть один косой взгляд в свою сторону, или почувствовать презрение в тоне собеседника. И было совершенно не важно, мнимое или реальное оскорбление было ему нанесено.

- Ты что, не рада меня видеть? – вздохнул он и широко развел руки в стороны, как будто ожидая объятий, - Ну же, иди ко мне.

Он сделал по направлению к дочери несколько шагов, покачиваясь, как матрос на палубе. Эмили лишь отшатнулась, спина уперлась в лестничные перила.

— Я — твой отец! — выкрикнул он, голос дрожал между слезой и яростью. — Маркиз Крэмби! Я имею право быть здесь!

Она бы ушла прочь, да только куда? Поместье разрушалось на глазах: стены просели, двери болтались в петлях, замки давно сгнили. Сколько понадобится ударов кулака разъярённого мужчины, чтобы взломать её собственную спальню?

Но на ее счастье сейчас он был настроен не столь агрессивно. Взглянул на неё внимательно — впервые за долгое время. Посмотрел в её лицо, бледное, с красными веками, с тенью под глазами, выискивая что-то. И, словно прочитав в нём то, что напугало даже его – усталость, отчаянье и тень падения, лишь молча махнул рукой. Прошёл мимо, специально задев плечом, и, пошатываясь, двинулся наверх.

Эмили по-прежнему молчала, застыв статуей на ступеньках лестницы, боясь пошевелиться и поверить, что все так просто для нее закончилось. В голове ещё теплилось тепло от выпитого портвейна, но теперь оно смешалось с ледяным страхом, который медленно расползался по телу.

Как бы сейчас ей пригодился Донал, которому удавалось держать маркиза в узде. Благодаря ему, он почти перестал пить и несколько дней подряд до ее свадьбы был почти трезв. Но, видимо, оказавшись без присмотра, пустился во все тяжкие.

Очутившись в карете после своей позорной свадьбы, она нашла кошель с деньгами, которые очевидно, оставил для нее Джозеф. Было в этом что-то унизительное, но ей выбирать не приходилось. Без его денег ей даже было нечем расплатиться на постоялом дворе. В конце - концов, женившись на ней, Джозеф приобретал в будущем титул и положение, обещая ей не знать больше бедной жизни.

По-видимому, такой же кошель нашел и маркиз. И впервые за столько времени почувствовав нечаянную свободу, решил прокутить все в каком-то трактире. Она вспомнила его пропитое лицо и подумала, что уж он-то точно не мучился излишними сомнениями, разбрасываясь деньгами Джозефа, когда заказывал еду и выпивку.

Поэтому теперь ее сковал уже не только ужас от предстоящей участи жить с отцом бок-о-бок, не имея никакой защиты. Она экономила каждый пенни, найденный у себя, не понимая, на что ей рассчитывать в будущем. Джозеф не казался расточительным человек. Он мог не жалеть денег, чтобы пустить пыль в глаза. Но будет ли он так же щедр со своей собственной женой, отправленной им в изгнание?

Она в волнении схватила кошель и пересчитала в нем деньги. На сколько же их хватит?

Словно в ответ на не озвученную тревогу, на пороге появились две женщины в черных дорожных платьях и пальто. Она не видела их во время своего пути сюда, и совершенно не вежливо уставилась, как будто встретила призраков.

Одна была молода, едва ли сильно старше самойиЭмили. Лицо было испуганно, как будто она до конца не понимала, куда же едет, и столкнувшись с жестокой действительностью, отчаянно хотела вернуться назад.

Вторая была старше. На лице застыло суровое, совсем не почтительное выражение, словно она заранее готовилась навести здесь порядок железной рукой и держать непутевого маркиза и его не менее непутевую дочь в ежовых рукавицах. Она походила скорей на генерала в юбке, чем на горничную. Хотя, безусловно, являлась именно ей, судя по большим, с красноватой кожей натруженным рукам. И свои владения она оглядывала по-генеральски хозяйственно. Можно было не сомневаться в том, кто будет теперь хозяйкой в этом доме.