Но через неделю это произошло.

Он сидел в библиотеке, располагавшейся неподалеку от покоев брата, - листал книги, разглядывал корешки, привыкал к новому дому. Дверь была приоткрыта, и из коридора доносились обычные звуки: шаги слуг, приглушенные голоса, скрип половиц.

А потом - крик.

Не громкий, нет. Скорее сдавленный, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. А за ним - тяжелый, глухой удар, будто мешок с песком сбросили на пол.

Элвин замер. Прислушался.

- Мастер Альберт! - голос горничной, испуганный, срывающийся. - Срочно позовите доктора!

Элвин не двинулся с места. С минуту сидел в кресле, глядя в раскрытую книгу, и слушал, как в коридоре хлопают двери, кто-то бежит, кто-то отдает распоряжения. Потом любопытство пересилило - или что-то другое, чему он не хотел подбирать названия.

Он вышел в коридор. У двери в комнату Альберта толпились слуги. Кто-то держал нашатырь, кто-то - чистое полотенце. Горничная, бледная, с дрожащими губами, стояла на коленях на пороге и что-то шептала.

Элвин подошел ближе.

Альберт лежал на полу. Скрюченный, с закатившимися глазами, с запекшейся пеной у губ. Его тело била крупная дрожь, руки и ноги дергались в нелепых, неконтролируемых движениях. Он не кричал - он хрипел, издавая какой-то низкий, животный звук, которого Элвин никогда раньше не слышал.

Элвин застыл на пороге. Не от страха - от непонимания. Он видел больных, видел умирающих, видел пьяниц в судорогах. Но такого - чтобы ребенок, почти ровесник, корчился на полу в собственной пене, обмочив штаны, а взрослые слуги стояли вокруг и ничего не могли сделать - такого он не видел никогда.

- Что это с ним? - спросил он. Голос прозвучал ровно, холодное любопытство – не более.

- Припадок, - ответила горничная, не оборачиваясь. - Сейчас пройдет. Отойдите, пожалуйста, вы только мешаете.

Элвин отошел. Не потому, что испугался, а потому, что не хотел быть к этому причастным. Он стоял у стены, смотрел на брата, который бился в судорогах, и не чувствовал ничего, кроме холодного, оценивающего любопытства.

Припадок длился, как показалось Элвину, целую вечность. Потом судороги стихли, тело расслабилось, глаза закатились глубже - и Альберт затих. Слуги подхватили его, уложили на кровать, расстегнули ворот рубашки, принялись раздевать, стали вытирать лицо влажным полотенцем.

- Он жив? - спросил Элвин.

- Жив, - ответила горничная, - Сейчас придет в себя.

Элвин не ушел. Просто продолжал стоять в дверях и смотреть, как бледное, мокрое лицо Альберта медленно обретает цвет, как веки дрожат, пытаясь открыться, как губы шевелятся, силясь произнести что-то неразборчивое.

Альберт очнулся через несколько минут. Сначала не понял, где находится, - смотрел в потолок мутными, ничего не видящими глазами. Потом взгляд сфокусировался, наткнулся на Элвина, стоящего в дверях.

- …Элвин, - прошептал он почти без сил с какой-то отчаянной мольбой. - Не уходи. Пожалуйста.

Элвин не ответил. Не ушел и не подошел. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

Один из слуг - пожилой, с седыми бакенбардами - перехватил его взгляд и, видимо, истолковал по-своему. Он подошел, положил руку на плечо Элвина, слегка сжал.

- Ничего, мистер Холт, - сказал он негромко. - Первый раз всегда страшно. Вы привыкнете.

Элвин замер. На секунду в нем вспыхнуло желание сбросить эту руку, огрызнуться, сказать, что он не боится, что ему все равно. Но вовремя остановился.

Он поднял на слугу глаза - и изобразил на лице нечто, похожее как он надеялся, на испуг. Или на растерянность. Или на благодарность за участие. Он сам не знал, что именно у него получилось и зачем ему притворяться, но слуга кивнул с пониманием и отошел.

«Вот, чего от меня ждут, - подумал Элвин. – Вот, как нужно себя вести».

Он ничего не чувствовал. Ни страха, ни жалости, ни отвращения. Только холодное, ясное понимание: он только что солгал без единого слова. И сделал это хорошо.

В тот вечер, лежа в постели, он прокручивал эту сцену снова и снова. Слуга, наверное, уже рассказал другим:

«Мальчик перепугался, бедный, первый раз увидел припадок».

Никто не усомнится. Никто не заглянет ему в душу. Потому что все видят то, что хотят видеть.

«Маска, - решил он. - Нужна маска».

Не та, которую надевают и снимают. А та, которая становится второй натурой. Чтобы никто - никогда - не узнал, что у него внутри. Чтобы он мог стоять у двери, скрестив руки на груди, и смотреть, как брат бьется в судорогах - а все вокруг думали бы, что ему больно, страшно, жалко.

Элвин улыбнулся в темноте. Это не трудно. Это обещает быть интересным.

На следующий день за завтраком отец сказал ему:

- Теперь ты знаешь. У Альберта падучая. Приступы случаются не каждый день, но, когда случаются - ты должен знать, что делать. Доктор объяснит.

Элвину хотелось сказать, что он не собирается нянчить брата, но это испортило бы все дело.

- Хорошо, сэр, - вместо этого ответил он.

- Чудесно, - холодно сказал отец, по-видимому, даже не допуская мысли, что ответ будет иным.

Доктор объяснял на следующий день. Принес манекен – чучело, набитое соломой, от которого проку-то было больше, чем от жалкого инвалида - показал, как уложить больного на бок, как подложить что-то под голову, как расстегнуть ворот, как вставить между зубов ложку, обернутую тканью. Элвин слушал, запоминал, кивал в нужных местах, задавал вопросы. Делал все, чтобы казаться почтительным, послушным и участливым придурком.

- Вы поняли, мистер Холт? - спросил доктор.

- Понял, - ответил Элвин.

- Покажите.

Элвин подошел к манекену. Первым порывом было резко, грубо перевернуть его, но нельзя было при докторе обнаружить свое истинное отношение. А потому он был бережен и аккуратен, словно с младенцем, и сделал все, что требовалось. Доктор кивнул:

- Вы быстро схватываете, - похвалил он.

Через неделю после приступа возобновилось домашнее обучение, прерванное, как оказалось, из-за нездоровья Альберта. Их учили одни и те же учителя. Они приезжали к ним обоим, занимались в большой библиотеке, где Альберт сидел в своем кресле, а Элвин — на обычном стуле рядом с ним.

Его брат был слаб, но не глуп. Он схватывал латынь быстрее, чем Элвин, и математику - тоже. Но каждый урок давался ему ценой нечеловеческого напряжения. Через час занятий его лицо становилось серым, пальцы начинали дрожать, дыхание - сбиваться. Учитель косился на него с тревогой, Элвин - с равнодушным интересом, который научился прятать за маской беспокойства.

- Может быть, вам отдохнуть, мастер Альберт? - робко предлагал учитель.

- Я в порядке, - отвечал тот, но голос его предательски срывался.

Их было невозможно не сравнивать. Элвин, прежде не учившийся ничему, был голоден до знаний. Он схватывал все на лету, запоминал с первого раза, решал задачи быстрее и почти никогда не ошибался. Учителя хвалили его, ставили в пример, говорили отцу:

«Старший мальчик чрезвычайно способный, он далеко пойдет».

Элвин слышал эти похвалы и чувствовал, как внутри разливается торжество. Он - лучший. Он - тот, на кого обращают внимание. Скоро отец поймет, что он достоин носить его имя.

Тот не приходил на их занятия. Он вообще редко появлялся в их части дома. Элвин по-прежнему видел его только за завтраком — и то не всегда. Баронет сидел во главе стола, ел молча, изредка бросая короткие взгляды то на одного сына, то на другого.

Можно было бы подумать, что он вовсе не интересуется жизнью сыновей. Или считает свое вмешательство в их жизнь более, чем достаточным. Элвин считал, что Альберт не заслуживает даже этих крох внимания, а сам из кожи вон лез, чтоб доказать, что достоин большего.