Она с досадой наблюдала, как его изящные, как у музыканта руки, с длинными тонкими пальцами разливают чай по чашкам, и ругала себя за то, что не сообразила сделать это прежде.

Боже, ну почему все было так просто в Лондоне и стало таким невыносимо сложным теперь?

Наконец Джозеф закончил свою неторопливую церемонию и поставил перед женой чашку, откуда поднимался тонкий аромат дорогого чая, точь-в-точь такого, как в его Лондонском доме.

Лин никогда не позволила бы себе подобной роскоши, да и достать эти редкие сорта в местной глуши было практически невозможно.

Неужели Джозеф действительно отправил посыльного в Лондон ради мешочка с чайными листьями? Мысль показалась одновременно и нелепой, и вполне вероятной. Это было бы очень в характере супруга: не останавливаться ни перед какими расходами ради собственного комфорта.

Она медленно поднесла чашку к губам, вдыхая знакомый аромат, который внезапно вызвал в памяти совсем другую жизнь - ту, где они сидели вдвоем в уютной гостиной, а не молчали за столом, словно два чужих друг другу человека.

Девушка посмотрела на мужа. Тот сидел напротив, меланхолично вертя в руках свою чашку, и о чем-то думал.

- Вы, должно быть, задаетесь вопросом о том, где ваш отец, - отрываясь от своих мыслей, наконец проговорил он, нарушая гнетущую тишину.

К своему ужасу Эмили и думать забыла о маркизе. Последние два года ее дочерняя привязанность к отцу истлевала, чтобы в конце-концов смениться отчуждением. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы он внезапно нарушил их с мужем уединение, пускай и мучительно-неловкое для них обоих.

Эмили не нашла в себе духа признаться. Она сделала большой глоток чая, отрезала себе и мужу кусок яблочного пирога и лишь затем произнесла.

- Признаться, я полагала, что он в своих покоях. В последнее время он редко покидал их. Его нет в поместье? - она надеялась, что голос звучит достаточно убедительно, чтобы скрыть ее ложь.

- Маркиз отбыл в Уитморскую лечебницу три дня назад, - ответил Джозеф, - Доктор Мэтьюз считает, что горный воздух и... подходящее общество пойдут ему на пользу.

- Лечебницу? - Эмили почувствовала, как холодеют ее пальцы, - Сколько же он там пробудет?

Она понимала, что должна возмутиться самоуправством супруга. Но на самом деле почувствовала облегчение. Видит Бог, что-то подобное следовало предпринять уже очень давно.

- Столько, сколько потребуется, - уклончиво ответил Джозеф с таким равнодушным видом, что становилось жутко, - Доктор Мэтьюз считает, что случай достаточно сложный, и, возможно, ему потребуется несколько месяцев, чтобы прийти в себя.

Говоря о ее отце, Джозеф непроизвольно скривился, а его глаза на мгновение вспыхнули таким неприкрытым отвращением, что Эмили стало не по себе. По-видимому, пока Эмили восстанавливалась обитатели Крэмби-Холла становились свидетелями не одной отвратительной сцены между ее мужем и отцом. Вероятно, именно эти унизительные столкновения и стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Джозефа.

- Ну, а теперь, - произнес он почти без перехода, отодвигая от себя пустую чашку, - Я полагаю, нам стоит обсудить наши отношения.

Рука, подносившая чашку ко рту, на мгновение замерла в воздухе. И лишь усилием воли Эмили завершила начатое движение. Тон ее мужа был равнодушен и отстранен, как будто он зачитывал положения очередного контракта. Должно быть именно c таким нейтрально-деловым видом Джозеф отдавал приказ, чтобы устроить ее отца в лечебницу.

Что же он приготовил для нее?

- Я слушаю вас, - вторя ему, точно также равнодушно ответила Эмили, хотя внутри все сжалось от волнения.

- Прежде всего я должен извиниться, - неожиданно ответил ее муж, вертя в длинных пальцах изящный фарфор, - Мое поведение на свадьбе было недостойным. А решение отправить вас сюда одну - опрометчивым и жестоким. Мне следовало сохранить самообладание и придерживаться первоначального плана. – с горечью заключил он.

- Какого плана? – выдохнула потрясенная Эмили.

- Теперь это уже не имеет никакого значения, - он отвел глаза, рассматривая зимний пейзаж за окном.

- И все-таки?

Джозеф откинулся на спинку стула и посмотрел на жену. Его взгляд встретился с ее.

- Я предполагал задержаться в Лондоне до Рождества, чтобы уладить неотложные дела. А потом отправиться в Ричмонд в мой загородный дом. Вы как-то говорили, что не выносите Лондон, а там свежий воздух. Я думал, перемены развлекут вас. А весной, в апреле или в мае, мы должны были уехать в Эдинбург, - он тяжело вздохнул, - Но все обернулось прахом. И я несу ответственность за это. Поэтому прошу у вас прощения.

Эмили в молчании смотрела на мужа, не находя нужных слов. Сколько раз, она проклинала себя за те необдуманные слова, что сказала ему после стычки с Рейчел. А в другое время ей отчаянно хотелось высказать все, что она думает о его мнимых обидах. Но сейчас, когда разговор в самом деле зашел об этом, все слова как будто испарились из головы. Все, что она могла, - это смотреть на Джозефа и слушать, что он говорит.

Ее муж замолчал, его взгляд пристально изучал ее лицо, словно он ждал - надеялся - увидеть хоть какую-то реакцию. Но Эмили оставалась недвижима, ее черты застыли в бесстрастном выражении.

«Как было бы проще, выражай она свои эмоции хоть сколь-нибудь свободнее,» - в который уже раз подумал Джозеф.

Разочарованно сжав губы, так ничего и не дождавшись, он продолжил:

- Я совершил ошибку, доверив вас заботам мисс Хитклиф, - и не удостоверился в надежности этой женщины. Заброшенный дом, изгнание, унижение, которое я заставил вас пережить на свадьбе. Все это – моя вина, – подчеркнул он последние слова.

Воцарилось тяжелое молчание. Джозеф продолжал покручивать в тонких пальцах чашку, а Эмили ждала продолжения, интуитивно понимая, что его речь далека от завершения.

- Но знаете, Эмили, - как будто в задумчивости продолжил Джозеф, - Я не могу понять одной вещи, - он вдруг наклонился вперед, и его взгляд, из равнодушного в миг стал полон мучительного недоумения, - Почему вы не написали мне о самоуправстве экономки? Почему не написали ни строчки о том, что вообще здесь происходит? Ни жалобы на холод, запустение и одиночество?

Он снова умолк, давая время ей ответить, но Эмили лишь сжала губы, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к ее щекам.

- Допустим, вам показалось унизительным написать собственному мужу, который обошелся с вами столь жестоко. Но, видит Бог, я ждал! – внезапно вырвалось у него, и в голосе вновь зазвучали сдерживаемые чувства, - Каждый чертов день я скрупулезно проверял бесконечную гору почты сам, как последний клерк, в надежде увидеть ваше письмо. Любого слова было бы достаточно - гнева, упрека, просьбы о помощи. Да хоть пространных рассуждений о погоде! Лишь бы знать, что вы живы и помните о моем существовании!

После этой вспышки он снова откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу, и внезапно показался невероятно уставшим. Прошедший месяц, очевидно, был для него не менее мучительным, чем для нее.

- Но даже если вы сочли за лучшее молчать... почему, Эмили, ради всего святого, вы не положили конец этому безумию самостоятельно? Вы - хозяйка этого дома! Вы – дочь маркиза, будущая леди Крэмби! Где потерялась та гордая, несгибаемая женщина, которую я встретил в Лондоне. Та, что даже в самой унизительной ситуации сумела сохранить достоинство? Я думал, мы станем партнерами, а вы предпочли роль жертвы. - он оборвал себя на полуслове, и в его глазах вновь прочитался гнев.

Она вдруг с пронзительной ясностью поняла, что он страдал. Страдал от разлуки, от неопределенности, от собственной гордыни. Он прислал деньги, горничную, экономку, затеял ремонт – это были его неумелые попытки извиниться за собственное поведение и замять скандал. А она могла бы сделать шаг навстречу, но предпочла жалеть себя и топить горе в бутылке.

Как будто прочитав ее мысли, Джозеф продолжил.