И тогда, против воли, ей вспомнились совсем другие слова. Простые, спокойные, обволакивающие заботой, как мягкое одеяло.

«Зачем тебе это, дорогая? Такая суета, такие хлопоты… Это же совсем крошечное дело. Разве что в убыток. У тебя и так прекрасное поместье, оно приносит доход. Зачем тратить силы на эту лесопилку? Ты устанешь. Лучше отдохни.»

От них веяло такой безопасностью, такой бесконечной добротой. Это были слова человека, который ничего от нее не требовал, а мягко предлагал заботу и покровительство.

Прошел день, потом второй, и вот наконец истекла почти неделя с тех пор, как вернулся Джозеф. В Крэмби-Холле установился новый, странный и непривычный по началу порядок.

Эмили с удивлением обнаружила, что утро больше не начинается с первыми лучами солнца в нервной лихорадке. Что больше нет счетов, которые необходимо сверить, бесконечного списка дел, которые необходимо успеть сделать за один день. Что управляющий больше не караулит под дверью ее спальни со срочными вопросами, которые требуют немедленного решения. Возможно, в иное время она почувствовала бы себя забытой и ненужной, но сейчас радовалась этой внезапной передышке.

Теперь, отдав распоряжения мистеру Дэниэлсу, она могла позволить себе роскошь запереться в спальне с книгой. Иногда даже с легкомысленным, фривольным романом - ее тайной страстью, которой прежде не было времени предаваться и которой она стыдилась, чувствуя себя словно маленькая девочка, которая совершает что-то неблаговидное и вот-вот будет застигнута на месте преступления чопорной гувернанткой.

Теперь, когда ей было необязательно вскакивать при первых признаках рассвета, она могла задержаться в постели на лишние полчаса, слушая, как за окном щебечут птицы или шелестит листва на ветру.

Из ее жестов ушла суетливая нервозность женщины, пытающейся ничего не забыть и везде успеть. И появилась новая, непривычная плавность. Расслабленность, которая раньше была ей не ведома.

Джозеф сдержал слово. Он и не думал лезть в ее дела, предоставив ей самостоятельно управляться с домом, прислугой и лесопилкой. Все остальное - поля, сады, отары овец, дороги, переговоры с поставщиками и взыскание ренты с арендаторов - он взял на себя с той же неутомимой энергией, которая пугала и одновременно восхищала ее еще в Лондоне.

Лишенный помощи Томаса, прежде следовавшего за своим хозяином тенью, а ныне оставленный в Глазго, он занимался всеми делами сам. И теперь, казалось, спал еще меньше. По крайней мере несколько раз, внезапно проснувшаяся посреди ночи, Эмили видела, как в библиотеке ярко горит свет. Однажды она уж было собралась предложить ему помощь, и, накинув на ажурную сорочку плотный халат, уже нажимала на дверную ручку библиотеки, но так и не набралась смелости войти.

Как он все успевал и не сходил с ума от истощения - оставалось только гадать, ведь ему приходилось разрываться между Шотландией, Кентом, Лондоном и Йоркширом. Любой другой человек уже давным-давно свалился бы от усталости, у него же лишь показалась мелкая сеточка морщин возле глаз, которая хоть и придавала его облику суровость, но нельз сказать, чтоб портила его.

Управляющий Лоутон теперь ежедневно докладывал сначала супругу, который, по-видимому, просматривал его отчеты и вносил свои коррективы, и уж только потом приносил бумаги Эмили, испещренные памятками, написанные уверенным, размашистым почерком. Она поначалу ревниво проверяла каждую цифру, искала подвох, ошибку, признак того, что Джозеф что-то утаивает, делает назло или что еще хуже – беззастенчиво обманывает.

Но не находила ничего подобного. Обсудив на второй день свои идеи, он медленно, но планомерно претворял их в жизнь, почти не трогая доходы с поместья, но предпочитая вкладывать свои собственные средства. Он вызвал топографа из Лондона, написал письмо знакомому в Нормандию, заказал первые партии саженцев для тех самых груш, предназначенных для пуаре.

Эта тихая, упорядоченная жизнь начала ей нравиться. Было непривычно, но приятно чувствовать его молчаливую, твердую поддержку. Знать, что крупные проблемы может решить кто-то другой, обладающий для этого и железной волей, и опытом, и толстым кошельком.

Она же могла сосредоточиться на том, что получалось у нее лучше всего и что самое главное – приносило удовольствие. На тонком искусстве взаимодействия с прислугой, на управлении лесопилкой. Теперь, не занятая ничем другим, она могла позволить себе тщательнее вникать в управлении ею. И радовалась как ребенок каждому новому заказу. Особенное удовольствие ей доставляло делиться своими успехами с Джозефом и видеть одобрение в его глазах, скрываемое за маской деловитой холодности.

Но этот покой был отравлен.

Каждое утро, проснувшись, она со стыдом вспоминала сэра Альберта Лассела. Его спокойное, благородное лицо, его бархатистый, уверенный голос, сделавший ей предложение в лунном саду. Она так и не дала ему ответа. И не написала ни строчки с объяснениями. Ее молчание было хуже любого отказа - оно было трусливым, неблагородным, недостойным леди. Мысль о неизбежной встрече с ним на каком-нибудь деревенском собрании или в церкви в воскресенье заставляла ее сердце сжиматься от паники. Как она посмотрит ему в глаза? Что скажет?

«Простите, сэр Альберт, но мой муж, неожиданно вернулся, и я… я не набралась смелости заручиться его согласием на развод. Когда он вернулся? Ах, да уже неделя прошла».

Боже, даже в ее голове это звучало пошло, жалко и трусливо. Следовало бы еще глупо хихикнуть в конце, чтобы окончательно выставить себя дурой.

По этой же причине она упорно избегала любого случая, чтобы представить Джозефа местному обществу. Она отклонила два приглашения на чай, сославшись на мигрень, и отговорилась срочными делами, когда миссис Энслоу, главная сплетница округи, намекнула, что слышала о возвращении мистера Эттвуда и горит желанием с ним познакомиться.

Эмили понимала, что это лишь отсрочка. Скоро новость облетит весь Кент, и тогда вопросы посыплются, как из рога изобилия. Но каждый день отсрочки казался ей подарком. Она не хотела дурачить сэра Альберта, понимая, что выглядит как глупая кокетка или не дай Бог – падшая женщина, водящая за нос двоих мужчин, но подойти к Джозефу и начать мучительный разговор, чтоб настоять на своем, – было выше ее сил.

А еще была и другая проблема.

Джозеф оказался удивительно-приятным соседом по дому. Не просто не мешающим, а — и это было самым неожиданным — интересным собеседником. За завтраком, ленчем или обедом, которые они, по негласной, интуитивно заведенной привычке, теперь часто проводили вместе, он мог завести беседу. И не только о делах. О книге, которую они оба читали и могли обсудить — он выискивал ее на полках библиотеки, и его мнение было всегда резким, неожиданным, лишенным светских банальностей как глоток свежего воздуха.

Он мог, к ее изумлению, пошутить. Не изящно, не светски-галантно, а резко, иногда почти грубо, но всегда метко, находя абсурд в какой-нибудь истории с поставщиком или подмечая глупость в парламентской речи, о которой читал в Таймс, когда проезжал Лондон. Его юмор был отражением его самого – прямолинейный, лишенный светских оборотов, но от этого не менее остроумный.

К ее изумлению, он мог похвалить ее выбор платья, прически, одобрить какое-нибудь решение или идею, связанную с лесопилкой. Но делал это так, что комплимент не казался глупой попыткой купить расположение. От этого его замечания значили вдесятеро больше чужих, сладких, льстивых речей.

Он мог рассказать что-то и о Шотландии — не о трудностях, выпавших на его долю там, а о диком, суровом пейзаже, врезающемся в память; о странных, почти языческих обычаях горцев, которые он наблюдал с холодным интересом; о том, как выглядит Глазго на рассвете, когда сотни фабричных труб начинают изрыгать дым, и весь город кажется огромным, выкованным из чугуна и стали медленно просыпающимся зверем. В этих рассказах, лишенных сантиментов, была своя жесткая, промышленная поэзия, и Эмили, всегда скептично относившаяся к этим варварам с севера, ловила себя на том, что слушает, затаив дыхание.