Дрожащими руками она принялась застегивать пуговицы на блузе, оправила воротник, пригладила волосы. Спусти он ее с лошади, она бы одернула юбку, блузу и вернула бы себе совсем уж приличный, чопорный вид, но у Джозефа, очевидно, были иные планы.

Вопреки всякой логике и приличиям, он не остановил коня у окраины поместья. Он направил вороного прямо к парадным, главным воротам, ведущим к широкому подъезду. Эмили недовольно поежилась в седле, проявляя нетерпение, но спросить напрямую не решалась, застряв где-то посередине между своей настоящей ролью и только что сыгранной.

Он уловил ее движение. Не поворачивая головы, сквозь почти сомкнутые зубы, ровным, лишенным интонаций голосом бросил:

- Не дергайся, Эмили.

Ей потребовалась минута или две, чтобы прийти в себя.

Он назвал ее по имени!

Спокойно, твердо, без всякого притворства. Тем тоном, каким делают замечание расшалившемуся ребенку, который зашел слишком далеко. Как хозяин говорит непослушной собаке. В этом не было ни ярости, ни даже раздражения - лишь холодное, абсолютное превосходство того, кто с самого начала видел все ее карты насквозь и теперь, наконец, устал притворяться. Тон не обещал ничего хорошего. Он предвещал лишь одно: разговор, который он собирался вести на своих условиях, перехватив инициативу у нее.

Эта мысль обожгла ее гневом.

Ах так! Холодно ставить на место? Ну что ж, мистер Эттвуд, и у меня для вас припасен сюрприз.

Вороной тем временем мерной поступью подошел к самым парадным дверям, словно возвращаясь с триумфального парада, а не с лесной тропы. Дверь распахнулась раньше, чем кто-либо успел к ней подойти, и на пороге возникла прямая, как жердь, долговязая фигура мистера Дэниэлса.

Лицо пожилого дворецкого, обычно бесстрастное, как и подобает хорошо вышколенной прислуге, с одинаковой мимикой выражающее удивление, гнев и радость, сейчас было тревожно.

Между аккуратно подстриженными бакенбардами залегла глубокая складка, а в глазах, обычно устремленных в нейтральную точку где-то за спиной собеседника, читалось неподдельное, почти паническое беспокойство. И Эмили сейчас прекрасно понимала его чувства. Утром она выезжала на телеге с визитом к своим арендаторам, а возвращалась уже ближе к вечеру в компании совершенно незнакомого мужчины, сидя на его коне.

Она постаралась придать себе уверенности, выпрямилась в седле, расправила плечи. Ее голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно ровно и холодно, и в равнодушии и спокойствии мог бы поспорить с голосом Джозефа.

- Мистер Дэниэлс, - тон был достаточно тверд и формален, - Позвольте представить вам мистера Эттвуда. Будьте любезны немедленно подготовить для него комнату. Гостевую спальню в восточном крыле. Кажется, его поездка в Шотландию завершилась несколько преждевременно.

Она не смотрела на Джозефа, но всем существом ощущала, как он раздражен. Его рука на ее талии вздрогнула, когда он услышал, как она назвала его по имени. Крошечная, ядовитая искорка торжества вспыхнула в ее груди.

Не дожидаясь, пока он соизволит спешиться и помочь ей спустись с коня, она резким, почти небрежным движением соскользнула с крупа вороного сама. Выглядело это далеко не грациозно - ее юбки зацепились за седло, она чуть не оцарапала спину, спускаясь куда менее изящно, чем это представлялось в ее воображении. Но искренне надеялась, что эти маленькие промахи останутся не замеченными. Внешне это должно было выглядеть как решительный, независимый жест.

Подобрав подол, не оборачиваясь, она гордою, прямой походкой направилась к дверям.

Последнее, что донеслось до нее, прежде чем тяжелая дверь захлопнулась за ней, приглушая внешний мир, был голос ее мужа. Низкий, сдавленный, в котором кипело плохо сдерживаемое бешенство.

- Позвольте поинтересоваться, Дэниэлс - раздалось сзади, и Эмили услышала, как Джозеф спрыгивает с коня на землю, - с какой стати вы решили, что мои распоряжения можно игнорировать, и позволили миссис Эттвуд разъезжать по лесам в гордом одиночестве?

Ледяная волна, будто ее внезапно окатили водой из ведра, прошла по ее спине, когда она зашла в дом. Торжество испарилось, сменившись колючей досадой. По-видимому, она слишком рано начала праздновать свою победу.

Обычно, едва Эмили переступала порог своей комнаты, к ней тут же приходила Сара – ее личная горничная, расторопная, хоть и молоденькая девочка, которой едва минуло шестнадцать лет. Несмотря на юный возраст, справлялась она превосходно. Возможно, в Лондоне ее навыков было бы недостаточно, но здесь, в провинции, Эмили, и без того никогда не отличавшаяся требовательностью, не видела смысла в каких-то ухищрениях.

С некоторой тревогой Эмили вспоминала ее миленькое, серьезное лицо, большие доверчивые глаза и по-девичьи тонкую фигуру. Возможно, Джозеф, если он в самом деле, как продемонстрировал это в лесу, так падок на хорошеньких служанок, обратит свое внимание и на нее. Но Эмили постаралась прогнать навеянный ревнивыми мыслями образ. Она не будет, подобно другим обезумевшим женам, отсылать девушку куда-нибудь или устраивать сцены. И потом, если все-таки ее супруг обратит на Сару внимание, она найдет способ защитить ее, а заодно получит дополнительные аргументы в пользу развода. Не для суда, буде такой состоится, а для самой себя.

Обычно Сара уже через пять минут появлялась с медным тазом теплой розовой воды, мягкими полотенцами, помогала смыть дорожную пыль и усталость, сменить запыленный наряд на чистое, отглаженное платье, пропитанное запахом сушеных лаванды и мяты, которыми она перекладывала белье. Потом она расчесывала длинные, спутанные после дороги волосы хозяйки.

Сейчас же Эмили пришлось ждать ее никак не меньше получаса. Она уже собиралась отправиться на ее поиски сама, рискнув покинуть свое убежище и не ощущая себя готовой к тому, как Сара все-таки пришла.

На лице застыло испуганное выражение, а сама девушка, будучи и без того робкой, была мертвенно-бледна от ужаса. Ее руки дрожали, когда она несла таз с водой, и вода в нем расплескивалась, оставляя мокрые пятна на полу. Побелевшая губа была закушена.

- Боже мой, Сара, что случилось? – не обращая внимания на мокрые лужи, которые оставляла горничная, с тревогой спросила Эмили.

Ей еще никогда не приходилось видеть Сару в таком состоянии.

Причину паники девушки Эмили поняла сразу же, как только та начала свой рассказ.

Едва переступив порог дома, ее муж распорядился собрать всю прислугу - от невозмутимого обычно, но уже порядком посеревшего от тревоги, мистера Дэниэлса до самого юного кухонного мальчишки - прямо в главном холле.

Он ходил между ними как генерал среди войск, хотя, упоминая Джозефа, уместнее было бы сказать – как фабрикант, нагрянувший с внезапной проверкой в цех. Короткие, отрывистые вопросы сыпались на каждого: имя, должность, круг обязанностей. Пространные рассуждения, заминки и неуверенность начинали раздражать его. И хоть он пытался сдерживать свой нрав (удивительно тактично для Джозефа) прислуга чувствовала, что хозяин не в полной мере удовлетворен всеми ответами.

«Можно было бы сделать это деликатнее», - пронеслось в голове у Эмили, пока она слушала. Но тут же мысленно поправила себя. Джозеф, казалось, не знал, что такое деликатность и мягкость. Его методы были грубы, прямолинейны и шокирующе эффективны, но абсолютно пугающи для всех, кому удавалось впервые столкнуться с ними. Чудо, что он не кричал и не уволил никого за первый же час пребывания в Крэмби-Холле. Может быть ему удалось хоть чуть-чуть обуздать свою вспыльчивость за эти полтора года?

Сара, все еще бледная, с дрожащими руками, продолжала свой рассказ, и картина вырисовывалась все яснее.

Внимание мистера Эттвуда, бродившего между рядами слуг, тем временем привлек грум, Билли, - долговязый, веснушчатый паренек лет четырнадцати, который обычно возился на конюшне. Увидев его среди кухарок и горничных, Джозеф замер как вкопанный.