Дэниэлс тем временем усадил хозяйку на телегу, подсунув под нее сено, накинул ей на плечи что-то - кажется, свой сюртук, который снял, оставшись теперь в одной сорочке, - и сам пошел к краю обрыва.

Она осталась одна. Никто не смотрел на нее. Никто не ждал от нее команд. И тогда ее накрыло.

Руки задрожали так сильно, что она не могла их унять. Ноги стали ватными, непослушными. Мокрая одежда, еще минуту назад казавшаяся невесомой, вдруг налилась свинцовой тяжестью и прилипла к телу ледяным, липким саваном. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли, суставы ломило. Она попыталась выпрямить спину - и не смогла. Тело словно перестало подчиняться.

Зубы застучали. Мелко, часто, неудержимо. Она сжала челюсти, пытаясь остановить эту предательскую дрожь, но та только усилилась, сотрясая плечи, руки, все тело. Она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в мокрые рукава, и попыталась сделать глубокий вдох. Грудную клетку сдавило. Наружу рвались рыдания, только нечеловеческие усилия не дали начаться истерике.

Холод пробирал до костей. До самого нутра. Сейчас она не смогла бы согреться и в ясный день, сидя на солнце.

Она сидела на телеге, глядя на мост, на смутные фигуры людей, на фонари, качающиеся над черной пропастью, и не могла понять, как вообще оказалась здесь.

А потом - она не заметила, когда это произошло - перестал идти дождь.

Ветер стих. Тяжелые капли больше не хлестали по лицу. В воздухе повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после долгой грозы. Как будто сама природа замерла в ожидании.

И в этой тишине она услышала голоса из оврага — отрывистые, напряженные. Кто-то крикнул: «Осторожнее!», кто-то выругался сквозь зубы.

Эмили подалась вперед, вцепившись в край телеги, но разглядеть ничего не могла. Холод и дрожь отпустили ее столь же внезапно, как и начались.

Она смотрела на мост, на смутные фигуры людей, на фонари, качающиеся над черной пропастью. Ей показалось, что прошла вечность, а потом что-то изменилось.

Движения людей стали как будто аккуратнее, бережнее. Там, на дне оврага, кто-то отдавал распоряжения. Голос был незнакомым, но тон не терпел возражений. Ей показалось, или в нем действительно послышалось облегчение?

В тот же миг из леса вылетела лошадь. Всадник натянул поводья, спрыгнул на землю, когда та остановилась, и поспешил к мосту со всей скоростью, на какую был только способен в этом возрасте.

Доктор Мэтьюз.

Он был одет наспех: сюртук распахнулся, сорочка выбивалась из-под жилета. Седые волосы, обычно аккуратно зачесанные, торчали во все стороны, шляпа, кажется, потерялась где-то по дороге. Но движения несмотря на спешку и поздний час не утратили ни твердости, ни четкости, как у человека, который повидал слишком много и был готов к любым обстоятельствам.

Он увидел Эмили сразу - бледную, дрожащую, босую, перемазанную грязью с ног до головы, сидевшую на телеге. Увидел - и нахмурился, но не сказал ни слова утешения. Только сухо бросил:

- И вы здесь? Оставайтесь на своем месте, - приказал он, и в этом приказе не было жестокости, скорее холодный расчет. - И не вздумайте подходить к краю. Не мешайте. Если упадете в обморок, у меня будет два пациента вместо одного. Ясно?

Эмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В иное время она, возможно, оскорбилась бы его бесчувственностью. Но сейчас была благодарна за эту грубость, а самое главное – за присутствие здесь. В этот момент поместье и все шахты Джозефа казались слишком маленькой ценой за его приезд сюда.

- Где он? - спросил доктор, обращаясь к дворецкому, тут же забыв о существовании Эмили.

- Собираются поднимать, доктор, - ответил тот, показывая рукой вниз, туда, где мелькали огни фонарей.

Мэтьюз осторожно подошел к краю обрыва, опустился на колени прямо в грязь, вглядываясь в темноту. Он долго смотрел туда, вниз, и Эмили видела, как его плечи напряглись, как пальцы вцепились в мокрую землю. Она слышала, как он проговорил, не скрывая своих опасений:

- Дьявол, - прошептал он. - С такой высоты… Да уж, шансов не много…

- Жив! - крикнули из оврага, противореча его словам. - Дышит!

Эмили видела, как доктор еле уловимо расслабился, как будто тревога чуть отпустила его, хотя движения сохранили свою твердость и четкость. Он поднялся, отряхнул колени, огляделся быстрым, цепким взглядом, оценивая обстановку. И принял решение:

- Поднимайте его по склону! - крикнул он тем, кто был внизу. - Вон там, где деревья пореже! Склон пологий, по нему можно вытащить! Только не через мост, иначе все обрушится к чертям!

Двое мужчин - конюхи, крепкие, привычные к тяжелой работе - взяли веревки и начали спускаться, чтобы помочь тем, кто был внизу. Эмили видела, как они скользят по глине, хватаясь за корни, за камни, за комья мокрой земли.

- Осторожнее! - крикнул кто-то сверху. - Внизу конь! Не наступите на него!

Она слышала, как они возятся там, в темноте. Как переговариваются приглушенными голосами. Как кто-то ругается сквозь зубы. Как с хрустом и чавканьем освобождают Джозефа из-под тяжелой туши мертвого коня.

- Голову держите! – продолжал распоряжаться Мэтьюз, - Не давайте ей болтаться! Зафиксируйте чем-нибудь шею!

Внизу стало тихо. Эмили не слышала ничего, кроме собственного дыхания и стука крови в висках.

- Готово! - донеслось снизу спустя несколько томительных минут. - Теперь тяните носилки!

И тогда началось самое томительное.

Люди наверху - лакеи, садовник, повар, все, у кого оставались силы, - вцепились в веревки, привязанные к носилкам, перехватили поудобнее, уперлись ногами в мокрую землю. Дэниэлс, скинувший сюртук и закатавший рукава, командовал.

Носилки медленно, тяжело поползли вверх по склону. Сначала показался край - мокрое одеяло, облепленное грязью и листьями, чьи-то руки, держащиеся за жерди, а затем и фигура человека, который толкал носилки снизу, подстраховывая, не давая им перевернуться.

- Еще немного! - голос Дэниэлса сорвался, но он тут же взял себя в руки.

Склон был крутым, скользким, как лед. Кто-то из тянувших поскользнулся, веревка дернулась, носилки накренились, и Эмили поняла, что они заваливаются набок.

- Держите! - заорал Мэтьюз. - Держите, черт вас возьми! Если вы его уроните, то убьете!

Тот, кто поскользнулся, успел перехватить веревку, повис на ней всем телом, не давая носилкам опрокинуться. Другой подхватил, третий натянул, и они выровнялись. Носилки снова поползли вверх - дюйм за дюймом, и наконец перевалились через край.

Эмили не помнила, как оказалась на ногах. Тело, еще минуту назад казавшееся ватным и непослушным, вдруг снова ожило, подчиняясь единственному, неодолимому импульсу. Она рванулась с телеги.

- Стоять! – рявкнул доктор. Он даже не обернулся, но Эмили знала - это он ей. - Я сказал - на месте!

Она замерла. Ноги сами остановились, подчиняясь приказу, который был сильнее ее желания. Она стояла, вцепившись пальцами в подол мокрой юбки, и смотрела, как люди, сбившись в кучу, вытягивают носилки на ровную землю. Как они переставляют ноги с трудом, проваливаясь в лужи. Как кто-то отдает команды, кто-то поправляет одеяло, кто-то просто переводит дух. И не двигалась с места, хотя больше всего ей хотелось быть рядом с мужем.

Носилки опустили на землю. Мэтьюз, стоявший на коленях у самого края, рванул к ним первым, откинул мокрое одеяло. Эмили увидела лицо Джозефа - белое, как полотно, с запекшейся кровью на виске, с посиневшими от холода губами, сжатыми в тонкую линию. Волосы слиплись, на лбу. Глаза закрыты, ресницы неподвижны.

Доктор нащупывал пульс на шее, на запястье, склонялся к лицу, проверяя дыхание. Он приложил ухо к груди, замер на несколько секунд, которые длились для Эмили вечность. Потом вытащил откуда-то мокрое зеркальце, обтер его влажным рукавом и поднес ко рту Джозефа, подождал. Его пальцы, старые, узловатые, но удивительно уверенные, двигались быстро, точно, без тени сомнения. И все же Эмили видела, как напряжены его плечи, как сжаты губы, как блестят глаза в свете фонарей.