- Мистер Эттвуд, - произнес в ответ пожилой мужчина, и в его тоне послышалась холодность, - Я врач, а не сплетник. Моя задача - облегчать страдания, а не усугублять их пересудами. Состояние здоровья моей пациентки – касается только меня, ее и вас как мужа. Остальное... - Он многозначительно окинул взглядом полутемный холл, заколоченное окно в глубине коридора. - Остальное не моя забота. – он выразительно посмотрел на своего визави, показывая, что считает это его упущением.

Доктор поправил свой саквояж, полагая, что эту тему можно считать исчерпанной.

- Теперь, когда мы все выяснили, будьте добры, проведите меня наконец-то к своей жене. И расскажите по дороге то, что считаете нужным. Чем полнее картина, тем эффективнее будет помощь. Даже если некоторые детали покажутся вам..., - он сделал паузу, подбирая слово, - неприглядными.

Через четверть часа Джозеф спускался на первый этаж, разыскивая секретаря. Он нашел его в гостиной. Молодой сидел на своем прежнем месте. Никто и не подумал убрать тарелку с объедками, стоящую перед ним.

Будет ли конец беспорядкам, царящим в этом доме? И где вся прислуга? Попрятались как мыши, стоило в доме появиться коту?

Подойдя к секретарю, он заметил, что тот дремлет. При обычных обстоятельствах он бы уже отчитал его за несобранность и сонливость, но сейчас лишь сделал вид, что не заметил оплошности. Давая ему время собраться с мыслями, он кашлянул. Молодой человек испуганно вздрогнул, проснулся, секунду соображал, что происходит и резко поднялся на ноги, зацепив стол, который тут же зашатался.

- Томас, - обратился он к секретарю и его голос прозвучал резко в тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием из камина, - я был вынужден расстаться с мисс Хитклиф. Завтра утром она покинет Крэмби-Холл, но сейчас мне бы хотелось, чтобы вы проследили, что она не уничтожает учетные книги, - тон стал хлестать кнутом, словно он воочию представил, как та занимается этим.

Помолчав, он добавил:

- Напомните, ее рекомендовал мой дворецкий?

- Да, мистер Эттвуд, - насторожился молодой человек, сонливость с в миг спала с него, - Она его кузина.

- Увольте и его. Вместе с женой. Все равно от них не было проку в последнее время. - голос Джозефа заледенел. В нем не было ни колебаний, ни сомнений. Таким тоном он обычно отдавал приказы конторским служащим.

Секретарь оторопел. Он замер, пытаясь осмыслить жестокость этого распоряжения.

- Будет... будут ли еще указания, мистер Эттвуд? - наконец выдавил он. – Может быть мне следует подготовить для них рекомендательные письма?

Джозеф медленно повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым и неумолимым.

- Хватит нести чушь, - одернул он его, - Никаких рекомендаций. Никакого выходного пособия. Пусть убираются к черту с моих глаз.

Томас побледнел. Чувство сострадания пересилило осторожность.

- Но, мистер Эттвуд... простите мою дерзость. Без рекомендаций в такое время года... они будут обречены. У них не будет шансов устроиться хоть куда-то продолжительное время.

Джозеф замер, пристально разглядывая молодого человека.

- Это меня не касается, - проговорил он наконец без тени сожаления и сделал паузу, подчеркивая важность следующих слов. - И вас тоже. Если вы, конечно, все еще планируете работать на меня.

В последней фразе явно чувствовалась невысказанная угроза.

Секретарь опустил глаза, тщательно анализируя каждое слово. Он прекрасно понимал: хозяин не терпел споров и непослушания. И в эту ночь, которая казалась бесконечной, любая мелочь могла довести его до исступления.

Но сейчас он ограничился лишь холодным предупреждением, не переходя к откровенным угрозам или унизительным разносам. И в этой сдержанности Томас с удивлением распознал нечто вроде благодарности за все, что он сделал за эти дни.

Да, несколько удачно выполненных поручений и проявленная инициатива не давали ему права на панибратство, но, похоже, все же добавили ему лояльности и определенного уважения к его исполнительности.

Он приосанился, принимая свой новый статус.

- Слушаюсь, - твердо ответил он. – Когда мне нужно выезжать?

В его голосе не было ни подобострастия, ни страха - лишь деловая собранность, которую Джозеф ценил больше всего.

- Послезавтра утром, - Джозеф еле заметно улыбнулся. Хоть что-то хорошее подарил ему этот вечер.

- Завтра к обеду я жду отчет о делах поместья. И принесите мне все, что найдете, - он отвернулся к окну, разглядывая запущенный сад, - Я сам взгляну на бумаги. А теперь – идите.

Эмили проснулась от того, что в щель между ставнями пробился робкий луч зимнего солнца. Он был бледным и холодным, но все равно заставил ее зажмуриться. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, а в душе – тяжелый, давящий стыд.

С некоторых пор каждое ее утро начиналась точно так же, и всегда неподалеку находилось отличнейшее средства справиться с последствиями вчерашних возлияний. Привычным движением, машинально она сунула руку в дальний угол у кровати, где всегда находилась бутыль с портвейном, но ее там не оказалось. Пальцы нащупали лишь пыльную поверхность дерева да паутину.

Паника, острая и тошнотворная, сжала горло. Нужно было скорей добраться до кабинета отца - там в потайном уголке шкафа ждала ее очередная бутылка. Но тело не слушалось, прикованное свинцовой тяжестью похмелья. И сквозь эту тяжесть на нее обрушились обрывки вчерашнего.

Рыжие волосы, влажные от растаявшего снега. Зеленые глаза, смотревшие с каким-то отрешенным равнодушием. И ветка омелы, брошенная на пол.

Когда она уже отчаялась, он приехал. Он был свидетелем ее вчерашней истерики. Видел ее униженную, пьяную и совершенно безумную.

Что же она вчера кричала ему? Боже, что же она говорила ему в своем безумии? Она кажется запустила в него бутылкой.

Эмили зажмурилась, пытаясь прогнать ввинчивающуюся в голову боль и накатившую дурноту, но у нее ничего не получалось. Воспоминания ускользали от нее. Стыд вновь накатил удушающей волной. Ей показалось, что он выжег остальные эмоции дотла.

Она с трудом поднялась с кровати, ее тело дрожало от слабости, а голова кружилась. Взгляд упал на рукава вчерашнего платья - они были аккуратно разрезаны вдоль шва. Сердце на мгновение замерло. Она с ужасом уставилась на собственные запястья. Кожа на них была испещрена частыми круглыми красными отметинами, похожими на ожоги.

И тут память услужливо вытащила еще один образ. Пожилой мужчина с усталым, неумолимым лицом, похожий на доктора. И отвратительные, мерзкие твари, которых он приставил к ее коже. Пиявки.

Она пыталась вырваться, но ее удерживали чьи-то твердые руки. А потом, когда сил почти не осталось, – лишь провал в забытье, оказавшееся единственным спасением.

Дверь скрипнула - оглушительно, как показалось Эмили, которую раздражал сейчас любой звук - и в комнату вошла незнакомая девушка в простом, но чистом платье, неся таз с парящей горячей водой.

- Доброе утро, миссис Эттвуд, - она говорила почти шепотом, но от этого не менее отчетливо. - Я Сьюзи, ваша сиделка. Мистер Эттвуд распорядился, чтобы я ухаживала за вами. Доктор Мэтьюз ждет внизу и поднимется, как только вы будете готовы его принять.

Эмили молча кивнула, чувствуя, как щеки пылают. На языке вертелось слишком много вопросов, но сейчас она была не в состоянии задать ни одного из них, ни тем более выслушивать пространные ответы.

Сьюзи оказалась удивительно проворной и тактично молчаливой. Было ли это природной сдержанностью или профессиональным умением сиделки понимать состояние пациента, Эмили не знала, но была безмерно благодарна за эту сдержанность.

Сиделка аккуратно сняла с девушки запачканное и помятое платье, в котором та провалялась всю ночь, и помогла надеть свежую, мягкую ночную сорочку. Затем так же ловко и бесшумно сменила постельное белье. Когда она принялась расчесывать спутанные, тусклые волосы девушки, движения ее были удивительно нежными, не дергающими и без того воспаленную кожу головы.