Внезапно все, что он строил полтора года - шахты, планы, империя, - померкло, отступило на второй план, стало фоном. Его гнала вперед слепая, первобытная, собственническая ярость, смешанная с чем-то еще, чего он не желал признавать. Именно эта буря в крови и привела его на эту глухую лесную дорогу в Кенте, прямо к месту, где его жена сидела на сломанной телеге, обдумывая свое незавидное положение, и еще не знала, что ее одиночеству пришел конец.

Лесная тишина снова сомкнулась вокруг нее, стоило всаднику показаться из-за поворота и остановиться в нескольких шагах от нее. Вороной конь недовольно захрипел, перебирая копытами, возмущенный внезапной задержкой. А изящный всадник склонился и похлопал его по шее, успокаивая, затем ловко спешился и направился к ней.

Эмили перевела взгляд на молодого мужчину. Он разительно отличался от всех, кто составлял круг ее общения. Несколько мгновений она пристально рассматривала его. На мгновение ее сознание отказывалось складывать знакомые черты в целое. Затем тень узнавания скользнула по ее лицу.

Джозеф. Неужели он?

Но не тот Джозеф, каким она запомнила его. Вместо аляповатых сюртуков, расшитых золотом и серебром, или аскетичных темных одежд, присущих ему в Сити, на нем была свободная льняная рубашка и светлые брюки, заправленные в высокие сапоги, чуть присыпанные дорожной пылью. Но в этом расслабленном, не лишенным даже некоторой небрежной элегантности, образе скорее походил на аристократа, чем за все то время, когда так к этому стремился.

Его движения показались ей даже более уверенными, чем прежде, как у человека, который наконец-то определился, какое место ему надлежит занимать в этом мире, и не тратит силы, чтобы выдать себя за того, кем не является.

Раньше за его спиной развивались огненные пряди, собранные в низкий хвост, делая его похожим на дьявола в языках пламени. Теперь волосы были коротко острижены, хоть и чуть длиннее столичной моды, открывая шею и резкую линию скулы. Это придавало его лицу какое-то новое выражение, но Эмили пока не разобралась, что оно означает.

Лицо его, прежде казавшееся почти по-девичьи нежным, преобразилось. Неласковый ветер и солнце Высокогорья отшлифовали кожу, наложив на нее легкий золотистый загар и едва заметную сеточку морщин у глаз – что его удивительно не портило, а скорее придавало характер. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок - не смягчились, а, напротив, обрели ту самую твердость, которую прежде чувствовалась только во взгляде и воле.

Исчезла и худощавость, присущая скорей дебютантке, чем взрослому мужчине. Ее место заняла жилистая, поджарая крепость. Теперь в нем чувствовалась не просто неукротимая воля, но и некоторый атлетизм.

Определенно, пребывание в Шотландии пошло ему на пользу. Пребывание в этих варварских краях придало ему какую-то диковатую форму, убрав весь тот аляповатый, с претензией на светскость, лоск, который был ему чужероден. А ловкость, с которой он управлялся с мощным вороным жеребцом, красноречиво говорила о том, что он привык ездить верхом.

Где-то глубоко внутри загорелись те самые чувства, что, оказывается, были не забыты и тлели угольками, чтобы теперь пробудиться вновь. Эмили думала, что похоронила их глубоко в душе под слоем дел, обязанностей и новых забот. К тому же у нее теперь появился сэр Альберт, надежный, спокойный и благоразумный. Но следовало признать, что при его появлении она не испытывала и десятой доли того трепета, что за одно мгновение разжег в ней Джозеф.

Девушка тряхнула головой. Это ничего не значит. Она взрослый, разумный человек и не позволит чувству возобладать над разумом.

А пока она молча смотрела, как супруг приближается к ее телеге. Он, очевидно, не узнал ее.

***

Джозеф резко натянул поводья, едва выскочив из-за поворота и наткнувшись на остановившуюся посреди дороги телегу. Первым порывом было выругаться - кто так, черт возьми, останавливается, перегораживая путь? - но он тут же разглядел фигуру на облучке: женщина.

Должно быть вдова или старшая дочь в семье, оставшейся без кормильца - цинично подумал он, решив проехать мимо и бросить равнодушный взгляд на незнакомку.

В Крэмби-Холле он найдет кого-нибудь и отправит сюда на помощь, но сейчас ему не терпелось быстрее оказаться в поместье. Он давным-давно отказался от мысли устроить супруге скандал, обвинив в неверности, едва переступив порог особняка.

За эти дни, что он провел в дороге, он здраво рассудил, что Томас мог что-то напутать, к тому же прямого обвинения не было, а выставлять себя ревнивым дураком на потеху слугам и супруге не хотелось. И тем не менее каждая минута, проведенная вне поместья, казалась прожитой зря, словно в его отсутствие все могло пойти наперекосяк. Он очень спешил.

Уже почти проехав мимо, он бросил мимолетный взгляд на женщину. Что-то в ее фигуре привлекло его внимание и показалось смутно знакомым. В том, как свет падал на ее профиль, в наклоне головы, в завитках иссиня-черных волос было что-то до боли знакомое. В том, как она пристально посмотрела на него своим совершенно невежливым, и даже вызывающе-грубым, будь она фермершей, взглядом синих глаз, похожих на сапфиры.

Кто смотрел на него так же совершенно такими же глазами?

Он замер, рассматривая ее несколько долгих, тянувшихся вечность секунд, пока с внезапной ясностью не осознал очевидное.

Эмили. Совсем одна. И, кажется, вовсе не узнает его.

Он легко спрыгнул с седла и направился к ней, стараясь придать своей походке небрежность случайного прохожего. Но внутри все было напряжено. Его взгляд скользил по ней будто бы мимоходом, но на самом деле жадно впитывал каждую деталь, каждый штрих ее преображения.

Контраст был ошеломляющим. Он оставил здесь бледный, надломленный призрак, существо, медленно растворяющееся в алкогольном мареве и собственной жалости. А перед ним стояла… женщина. Пышущая здоровьем, энергией и скрытой силой. Щеки горели живым румянцем, а не искусственной краской, тело под простой одеждой дышало энергией, а не апатией к самой жизни.

В своей простой юбке и свободной блузе она напоминала жену обычного фермера, а уж никак не угольного короля. Но эта проста невероятно шла ей. Волосы были заплетены на прежний манер, как в те времена, когда ей приходилось делать это самой, поскольку рядом не было умелой горничной. Прежде это делало ее похожей на скромную гувернантку или бедную родственницу, но сейчас ни у кого не хватило бы духу упрекнуть ее в том же.

Эта подчеркнутая простота выдавала в ней женщину, уверенную в собственных силах и знавшую, на что она способна. Она не будет часами прихорашиваться перед зеркалом, стремясь стать лучше, чем есть, чтобы ввести в заблуждение окружающих. Ей просто нет до этого никакого дела. Своим видом она словно говорила: принимайте меня такой, какая я есть, или уходите.

В той самой Эмили, которую он знал прежде, этой уверенности не было и в помине. Когда он только встретил ее в Лондоне, в ней еще тлели остатки былой гордости и бравада неискушенной девочки, но не больше. Сейчас же перед ним была женщина, которая знала цену своим победам и поражениям. Которая за полтора года обрела себя, найдя ту самую внутреннюю силу, о которой он когда-то, в порыве гнева и разочарования, ей твердил.

Ситуация была столь иронична, что при других обстоятельствах он бы посмеялся, если б мог. Он требовал от нее стойкости и воли - она их обрела. И теперь смотрела на него совершенно спокойно, излучая уверенность, а ему приходилось прилагать все усилия, чтобы не выдать себя, чтобы скрыть под маской праздного любопытства случайно проезжавшего этой дорогой путника смесь чувств из признания, восхищения и ревнивой тревоги, что бушевала у него внутри.

И тут же он подумал о том, что его положение от того, что Эмили не узнает его, дарует ему немалое преимущество. Ну просто грех не воспользоваться открывшимися перспективами.