Неловко себя почувствовав под этим твердым взглядом, Эмили неуклюже поправила вазу с давно высохшими цветами — пыльными, обломанными стеблями, торчащими из треснувшего керамического горшка. И тут же увидела, с какой укоризной смотрит на нее та, что старше, словно выговаривая за глупый поступок и нарушение заведенного распорядка.

Женщины тем временем сделали быстренький книксен. Но только этот жест и мог служить символом уважения. На лицах застыло выражение холодного равнодушия.

- Миссис Эттвуд, — сказала старшая, сделав шаг вперёд. Голос её был твёрдым, как камень. — Мы привезли ваши вещи. Остальные — завтра. Мистер Эттвуд нанял нас в Лондоне в качестве горничных с тем, чтобы мы служили вам здесь. Меня зовут Лин, - женщина указала на свою спутницу, - А это Мод.

Эмили почувствовала, как ожила умершая было надежда.

Джозеф не забыл её. Он не бросил её одну в этом разваливающемся доме, как сломанную игрушку. Он послал людей. Он прислал её вещи. Он прислал слуг. Он не выкинул ее из своей жизни!

— А он? — спросила она, голос дрожал от волнения. — Где он?

— В Лондоне, миссис Эттвуд, — ответила старшая.

Девушка почувствовала, как мелькнувшая надежда тут же сгорела в пламени отчаянии. Словно кто-то протянул ей свечу в темноте, на мгновение осветив ее жизнь, и тут же от скуки задул ее.

- Он не говорил, когда собирается приехать? – спросила она, одновременно желая и боясь услышать ответ на свой вопрос.

- Боюсь, он не сообщил нам, миссис Эттвуд. – равнодушно ответила Лин, не понимая, что эти слова разрывают Эмили на части.

Женщины стали молча переносить вещи из экипажа в дом. Ящики, сундуки, коробки — всё, что осталось от её прежней жизни. Каждый предмет напоминал о том, что она потеряла. И о том, что она, возможно, никогда больше не обретёт.

- Где оставить это, миссис Эттвуд? – робко спросила Мод, все еще казавшись испуганной.

- Оставьте пока здесь, - потерянно ответила Эмили.

Она наблюдала, как растет гора вещей. Коробки и свертки с платьями, шалями, перчатками и прочими вещами. Несколько книг были перевязаны веревкой и аккуратными стопками водрузились на грязный пол в ожидании того момента, когда им найдут место. Но только предстоит сделать это не Эмили, а именно Лин. Девушка не сомневалась, что именно за ней останется последнее слово во всех хозяйственных вопросах.

Наблюдая за ними, она заметила, как они о чем-то переговариваются, как та, что старше, раздает какие-то поручения Мод, жестами указывая, куда поставить те или иные вещи.

Их действия и вся ситуация в целом казались какими-то ненастоящими, искусственными, абсурдными. Настолько, что Эмили в какой-то момент показалось, что она сходит с ума. Что всё происходящее перед её глазами — лишь плод больного разума, порождённый одиночеством, страхом и выпитым.

Она замерла, наблюдая за их размеренными, по-хозяйски уверенными жестами и понимала, что все больше превращается в предмет интерьера. Как та ваза, что стоит на столе. Ее надлежит протереть от пыли раз в несколько дней, передвинуть с места на место, и тут же забыть. И хорошо будет, если ваза стоит на том же самом месте, где ее оставили, и не делает попыток изменить существующий уклад.

Интересно, именно такие распоряжения оставил Джозеф Лин?

Она ясно представила себе, как он стоит у окна в своем кабинете, одетый как фабрикант — в строгом сюртуке, без каких-либо украшений. Удивительно, что в обычной жизни он предпочитал строгие тона и аскетичный крой, но, стоило ему подумать, что на кого-то нужно произвести впечатление, так в ход шли ленты, кружево и яркие цвета.

Зеленые глаза обращены на улицу, но видят не Лондонскую грязь. В голове цифры, расчеты, контракты и письма. В руках – трость, которой он слегка поигрывает, как делает всегда в минуты задумчивости.

Позади него Лин. Перед ним она склонилась почтительно, как уж точно никогда не склонится перед ней – Эмили. Чуть отступила на шаг, руки сложены, взгляд прикован к его спине, внимательно слушает, не вздумав перебить или отмахнуться от указаний.

Он же говорит — коротко, жестко, без лишних слов, как делает обычно, когда отдает распоряжения. В своей излюбленной манере: не церемонясь, не выбирая выражений. Он называет тестя пьяницей, даже не подумав как-то смягчить грубость своих слов. Он приказывает следить за женой, мигом сообщая обо всем, что происходит вокруг нее.

Эмили взмахнула головой, прогоняя наваждение.

«Нет. Это лишь домыслы. Я слишком много выпила», — шептала она себе, но в глубине души знала, что это правда.

А бесцеремонные манеры Лин лишь укрепляли ее в своих домыслах. Она знала, что все было именно так. И Лин уж точно будет подчиняться не ей, а ее супругу, которому нет никакого дела до того, что сейчас происходит с ней, но который тем не менее собирается контролировать каждый вздох.

- Мой муж… он не оставил мне никаких указаний? – спросила она робко, всё ещё надеясь, что Джозеф не будет так жесток.

- Боюсь, что нет, миссис Эттвуд, - холодно отчеканила Лин, не прерывая своего занятия. Она даже не потрудилась посмотреть на Эмили, отвечая ей.

Сложно было судить о том, правда ли это. Но Эмили не удивилась бы, узнав, что Джозеф ничего не передавал ей.

У него всегда не ладилось общение с прислугой. Он отдавал приказы коротко, никогда не вдаваясь в подробности, а если уж и снисходил до пояснений, делал это в такой уничижительной, язвительной манере, словно сомневался в умственных способностях своих собеседников. И это еще, если был в хорошем расположении духа. В дни, когда дела не ладились, он был совершенно невыносим и раздражителен.

Может, он и хотел передать на словах жене что? А может не посчитал нужным. Строить догадки можно было целую вечность, но это было бессмысленно.

Маркиз тем временем исчез в своей комнате. С того места у лестницы, где стояла Эмили, ей было хорошо слышны его тяжелые, медленные шаги, потом из-за двери послышался шум, как будто что-то упало. Потом донеслось мычание, а вскоре — приглушенный храп.

А Эмили осталась стоять посреди холла, сбитая с толку и ошарашенная происходящим. Легкое опьянение улетучивалось, оставляя после себя неприятный привкус во рту, тяжелую голову и ледяное отвращение к самое себе.

Ей очень хотелось вернуться в кабинет отца, откупорить бутыль и сделать еще один большой глоток. Он бы дал ей сил пережить этот бесконечный день. Он бы подарил ей забвение хотя бы на этот вечер и предстоящую ночь.

Возможно, она так и сделает.

В этот момент она почувствовала почти зависть к отцу, который спал в своей комнате и совершенно не беспокоился о таких пустяках, вроде несвежего белья или того, что его жизнь больше не подчинена ему. Его уже давно не волновали такие мелочи.

И сейчас девушка почувствовала, что, возможно, он был не так уж и не прав. Потому что лучше быть пьяным, чем чувствовать, как за тобой наблюдают или еще хуже - игнорируют. Лучше утонуть в забвении, чем жить под присмотром. Этот выбор – выпить или нет – всегда будет зависеть только от нее. Потому что остальная жизнь будет распланирована чьей-то чужой, бескомпромиссной волей.

Через несколько дней она проснулась, почувствовав чужое присутствие в доме. Было раннее утро, рассвет только-только занимался. Серый свет, еле пробивавшийся сквозь тягостный мрак туч, чуть осветил очертания комнаты, проступая сквозь крупные прорехи в шторах. Воздух был неподвижен, но в нём витало что-то новое: движение, незнакомые голоса, стук по полу и стенам, доносившийся с первого этажа.

Сердце ускорило свой бег.

Эмили вскочила с кровати в радостном возбуждении, боясь поверить своему счастью.

- Это он, Джозеф, - шептала она себе, - Он здесь! Он простил меня!

На мгновение показалось, что ее горячие мольбы не остались без ответа. Что в эту минуту возможно все: прощение, объятия, слова, которых она ждала каждую ночь и не дождавшись засыпала в слезах.