Холт остановился у загона, жестом подозвал его ближе. Джозеф подошел, глянул через ограду - и сразу пожалел, что сегодня ел.

Шесть туш лежали в разных концах загона, и даже издалека выглядели жутко. Запах крови ударил в нос - густой, тяжелый, почти осязаемый. Мухи роем кружили над тушами, липли к остекленевшим глазам, к разверстым ранам. Джозефа едва не вывернуло. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и заставил себя дышать глубже, ровнее. Холт несмотря на возраст и усталость последних дней сноровисто перемахнул через изгородь, Джозеф - за ним, хотя у него это получилось не столь ловко.

Подошли к ближайшей.

- Глядите, сэр, - Холт присел на корточки, перевернул тушу. - Вот сюда смотрите.

Джозеф наклонился, вглядываясь туда, куда показывал старик, но видел только одно - сплошную мешанину из шерсти, крови и чего-то, к чему лучше не присматриваться. Для него это был просто огромный кусок мяса, и ничего больше.

- И что я должен тут увидеть? – спросил он, борясь с приступом тошноты, - Я не мясник и не охотник. И в ранах не разбираюсь.

- А я и не ждал, что вы разбираетесь, сэр, - сказал старик спокойно. - Вы здесь не для того. Я не понимаю, что здесь происходит. Так может вы поймете? Что не знаете - объясню.

Он снова ткнул пальцем в рану.

- Глядите сюда. Видите, какие края? Рваные, лохматые, будто их жевали. Зверь так не делает. Зверь рвет один раз, чисто, от души. А это тыкали. Много раз, тупым лезвием, в одно и то же место. А потом еще и рану руками драли. Как будто человек старался, чтоб похоже было. Но сам тоже не мясник и не охотник.

Он выпрямился, вытер пальцы о тряпку.

- Я все утро этих овец разглядываю. Зверь тут ни при чем. Это человек работал. Глупый, неумелый, но человек. Вопрос только – почему собаки не брехали?

- Подожди, - Джозеф поднял руку, останавливая его. - Так ты меня вызвал для того, чтоб сообщить, что здесь похозяйничал человек? - Джозеф улыбнулся той улыбкой, от которой у людей обычно холодело внутри. Спокойной, почти ласковой, но с таким холодом в глазах, что Холт невольно отступил на шаг назад. - Я правильно понял, Холт? Ты выдернул меня из дома из-за того, что какой-то подонок убил твоих овец и сломал изгородь? Это и есть твоя чертовщина?

- А что ж мне, по-вашему, делать-то надо было? - Холт насупился. - Самому в лес идти, этого урода ловить? Мне семь десятков, сэр! Я уж не бегаю, как раньше! А пастухи все, как один твердят, что это лесной дух.

- А я, значит, побегаю? - Джозеф шагнул к нему, и его и так не безупречная речь снова поплыла. В тоне появились грубые, лающие нотки кокни, от которых Холт даже растерялся на мгновение, - Ты ничего не попутал? Я тебе кто? Шпик? Ты для чего на записке накарябал – «чертовщина»? Чтоб я примчался, как угорелый, бросив все дела?

Холт явно не до конца разобрал слова, но общий смысл уловил.

- А что я должен был написать? — он шагнул вперед, и в голосе его зазвучала злость загнанного в угол человека. — «Уважаемый сэр, приезжайте, у меня овец порезали, пастухи лесного духа видели, а я сам не знаю, что это такое»? Я и написал - чертовщина! Потому что не знаю, как это еще назвать!

- Чертовщина, - повторил Джозеф, и в его выговоре это слово прозвучало грубо, почти как ругательство. - Ты мне про чертовщину написал, а сам с самого начала знал, что это человек! Ведь так?

- Знал! - Холт не отступил. - Знал, да только парни видели тень в лесу, выше человеческого роста, собаки молчали, а овцы искромсаны. Ты мне скажи, на хрена так все усложнять? Нормальный человек сарай подожжет, собаку отравит или скот уведет! Кто будет так изощряться и зачем?

- А я откуда знаю? - рявкнул Джозеф. - Ты мне скажи, старый ты пень! Кому ты дорогу перешел, что тебя так достают? Я тут при чем? Я по твоим разборкам ехать должен?

- А кому ж ехать, если не хозяину?! - Холт уже не сдерживался, багровея на глазах. - Ты за эту землю деньги получаешь, ты и разбирайся, что тут творится! Мои пастухи в лес боятся нос сунуть, собаки молчат, следов нет, а овцы - вон они! - он ткнул рукой в сторону туш. - Я тридцать лет здесь живу, сэр! Тридцать лет! И никогда такого не видал! А ты мне говоришь - разборки!

- А что это, по-твоему? - Джозеф шагнул к нему вплотную. - Думаешь, если пастухи тени видят, так это сразу черти с вилами? Человек это, понятно? Человек с ломом и тупым ножом, таким же тупым как башка у твоих пастухов, который хочет, чтоб вы тут со страху по углам забились! Вспоминай, кому ты дорогу перешел.

Старик открыл и закрыл рот, собираясь с мыслями. По-видимому, список был длинным.

- Ну... - протянул он неуверенно, и Джозеф увидел, как ярость в нем гаснет, сменяясь чем-то похожим на стыд. - Грей, например. Мы с ним весной сильно поругались. Из-за межи. Он тогда кричал, что я еще пожалею.

- Грей? - Джозеф прищурился. - Тот самый, у которого жена только что родила? Который из дома выходить боится, потому что ребенок слабый?

Холт смешался.

- Ну... да. Наверное, не он.

- А еще?

- Томпсон. Я ему прошлой осенью морду набил. Прилюдно. На ярмарке. Он тогда сказал, что я за это отвечу.

- У Томпсона сломана нога. Он не то, что по лесам бегать не может, из дома не выходит.

Холт побледнел.

- Откуда вы знаете, сэр?

- Потому что я интересуюсь своими арендаторами! А ты мог бы интересоваться своими соседями! - рявкнул Джозеф. - Я знаю, у кого что болит, кто с кем враждует, кто на что способен! А ты, старый дурак, даже не удосужился проверить, прежде чем дергать меня из-за своей ерунды!

Он отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Не помогало. Ярость клокотала внутри, требуя выхода. Он снова подумал об Эмили и понял, что злится скорей на себя, чем на арендатора.

Нужно было с самого начала послать старика куда подальше. Или отправить сюда управляющего. А вместо этого он бросил жену из-за какого-то старика с его дохлыми овцами.

- Ладно, - сказал он наконец, уже тише. - Значит, не знаешь.

- Не знаю, сэр, - Холт понурился, и это было на него совершенно не похоже. Скажи Джозефу кто-нибудь, что он увидит его в таком состоянии, никогда не поверил бы. - Виноват. Язык у меня... сам знаю, не сахар. Со многими переругался. На ярмарках, на сходах, с соседями из-за каждой межи. Мог и прилюдно кого обозвать, и по шее дать, если полезет. Список длинный будет. А кто на такое способен - чтобы овец резать, в лесу прятаться, следов не оставлять... - он покачал головой. - Не знаю, сэр. Хоть убейте, не знаю.

Джозеф посмотрел на него долгим взглядом. Старик стоял перед ним - усталый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. И в этом взгляде не было ни хитрости, ни злобы. Только растерянность человека, который вдруг понял, что его собственный язык, его привычка лезть в драку по любому поводу обернулись настоящими проблемами.

- Ладно, - повторил Джозеф уже спокойнее, окончательно овладев собой. - Завтра пришлю людей. Будешь прочесывать лес. И запомни, Холт: если ты еще раз вызовешь меня из-за такой ерунды, не разобравшись, я с тебя три шкуры спущу. И мне плевать, если потеряю арендатора. Мне мое время дороже твоей ренты. Ты понял?

- Понял, сэр, - буркнул старик.

Джозеф развернулся и пошел к лошади. Старая, смирная кобыла, на которой он сюда приехал, терпеливо ждала его у дыры в изгороди, переступая с ноги на ногу. Джозеф потянулся к поводьям.

Теперь, когда адреналин схлынул, он отчетливо понимал: до дома Холта полчаса, а оттуда до Крэмби-Холла — еще два часа, если не больше. По лесной дороге, в темноте, под начинающимся дождем. Он не успеет. Он уже не успел.

Когда он въезжал под сень деревьев, с неба упали первые капли. Крупные, тяжелые. Они застучали по листьям, по его шляпе, по плечам.

Лес сомкнулся над ним, едва он свернул на дорогу, ведущую к поместью. Дождь уже не мелко накрапывал, а лил сплошной стеной, тяжелой, холодной, хлещущей по лицу, по плечам, по шее. Дув шел почти шагом — быстрее было нельзя. Корни, выпиравшие из земли, скользкая глина, лужи, в которых тонули копыта по бабки. Каждый шаг давался с трудом — вороной оступался, прядал ушами, всхрапывал, и в этом всхрапе Джозеф слышал ту же усталость, что копилась в нем самом. Он чувствовал, как дрожат бока коня под его онемевшими ногами, как тяжело, прерывисто дышит тот, выбиваясь из сил. Он сам промок до нитки, вода стекала за воротник, забиралась в сапоги, делала одежду тяжелой, липкой, чужой. Пальцы онемели, не чувствовали поводьев.