Такая жизнь вскоре стала привычкой: две-три недели в Лондоне, неделя в Кенте. Дорога отнимала силы, нога ныла от долгого сидения в карете, а по ночам он ворочался, не находя покоя.

Доктор Мэтьюз предупреждал, что такой образ жизни пагубно скажется на здоровье - нога, которая прежде восстанавливалась хорошо, снова начнет болеть, а хромота усилится, но Джозеф делал по-своему.

Эмили не жаловалась. Но он видел, как она скучает. Как светлеет лицо, когда он возвращается. Как взгляд становится тревожным, когда он снова собирается в дорогу.

Марта росла быстро. В год она уже делала первые шаги, цепляясь за мебель и падая, но упрямо поднималась снова. В этом упрямстве Джозеф снова узнавал себя и не знал, радоваться этому или огорчаться.

Однажды, вернувшись из Лондона позже обычного, он застал жену в библиотеке. Она сидела в кресле у камина, дочь спала у нее на руках, убаюканная тихим, монотонным пением.

Эмили подняла на него глаза. Усталые, но спокойные.

- Долго ты теперь?

Он опустился в кресло напротив, вытянул больную ногу.

- Неделя. Не больше.

Она кивнула, ни на чем не настаивая. Знала, что и бесполезно, и жестоко.

- Мы скучали по тебе, - сказала лишь мягко.

- Я тоже, - ответил он, поднимаясь и целуя жену.