Я покачал головой, и на моих губах появилась неохотная улыбка. Зои Муди дарила мне самую большую дозу веселья в моей жзини.

— Конечно.

На центральной консоли зазвонил мой телефон, и я нажал кнопку на сенсорном экране приборной панели.

— Ливви, — сказал я с притворной невинностью. — Как твои курсы в выходные?

— Привет, придурок. Они были с пятницы по субботу. А не с субботы по воскресенье. Какого чёрта ты делал у меня дома?

Я взглянул на Зои, которая зажимала рот рукой, пытаясь сдержать смех.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я у себя дома с Зои. Должно быть, это был кто-то другой.

— Ты оставил здесь свою собаку.

Бл*дь.

***

Леви: Я задержу эту собаку для допроса, пока двое голых людей, которые вломились в мой дом и оставили её здесь, не признаются.

Мама: Привет, Нана!

Лаура: Молодец, Джиджи.

Кэм: Лучше бы ты был с Зои, или я надеру твою голую задницу.

Леви: Неужели никого не волнует, что моя собственность была осквернена наготой без моего согласия?

Лаура: Неа.

Кэм: Нет.

Папа: Привет, Нана!

Зои

— Я иду! — мой голос эхом отразился от кафеля в ванной, когда я бросилась открывать на настойчивый стук в дверь моей квартиры. Если это Гейдж, то он пришёл на наше таинственное свидание до смешного рано, и я собиралась устроить ему взбучку за то, что он прервал мои приготовления.

Последние две недели мы чаще всего проводили время вместе, и иногда даже не раздевались. Мы не встречались. Но после энергичного секса на заднем дворе или вечерней прогулки по полям с Наной мы ели бургеры в «Рыбьем Крючке». В его душе теперь стояли шампунь и кондиционер моей марки, а в моём холодильнике — его любимое пиво.

Я упоминала о сексе? Много-много восхитительного секса.

Боже мой, Гейдж Бишоп умел трахаться.

В промежутках между всеми этими оргазмами, делая всё возможное, чтобы у Хейзел состоялась лучшая презентация книги в её жизни, и зная, что почти у каждого личностного изъяна, с которым мне приходилось сталкиваться, была биологическая причина, я чувствовала себя чертовски хорошо.

Достаточно хорошо, чтобы согласиться на таинственный «оденься поприличнее» вечер с Гейджем.

Возможно, это ошибка. Но мне было всё равно. Я слишком весело проводила время... и испытывала слишком много оргазмов.

Я всё ещё завязывала халат, когда распахнула дверь и обнаружила, что агрессивно стучавший в дверь человек не был моим кавалером на этот вечер.

Опал торопливо прошла мимо меня, стуча тростью по деревянному полу.

— О, заходи, Опал. Я думала, наша встреча назначена на понедельник, чёрт возьми. Если я опять неправильно записала встречу в календарь, я выброшусь из окна.

— Расслабься, — ответила она, плюхаясь на диван. — Ты ничего не перепутала. Я просто подумала, раз уж я в городе...

— Ты живешь в городе, — заметила я, присаживаясь на подлокотник кресла. — Подожди минутку. Ты взволнована и хочешь знать, есть ли какие-нибудь новости, не так ли?

Она фыркнула и резиновым наконечником трости ткнула в розовый хрустальный шар на краю стола.

— Я не взволнована. Мне... любопытно. Вот и всё. Перестань выглядеть такой самодовольной.

— Я ничего не могу поделать с этим самодовольным выражением лица. Я хочу, чтобы ты была взволнована. Потому что это и есть волнительно.

— Большинство людей моего возраста приходят в восторг от замены бедра или скидки на химическую завивку в салоне красоты.

— Это стереотип, и ты это знаешь. У тебя в «Гавани Стори-Лейка» много интересных, склонных к приключениям соседей. Но я могу гарантировать, что ни у кого из них нет предложения от нью-йоркского издательства, не говоря уже о трёх.

Опал притворилась, что я только что не сообщила самую потрясающую новость в мире.

— У тебя здесь много дискотечных шаров. Сколько тебе? Тринадцать лет?

— В отличие от некоторых людей в этой комнате, которых мы не будем называть по имени, мне нравится веселье.

Она снова фыркнула.

— От достаточно умной женщины, работающей в сложной сфере деятельности, я бы ожидала, что ты будешь менее привержена образу капризной старушки. Тебе за семьдесят, и ты написала большую часть неплохой эпической фэнтези-серии, и три крупных издательства давятся слюнями от перспективы издать её. Но если ты хочешь бродить по округе и орать на «молодёжь», чтобы они убирались с твоего газона, пожалуйста.

Опал усмехнулась.

— «Довольно неплохую»? Так вот как ты продаёшь мои книги?

Я осмотрела свой маникюр, который, кстати, не забыла сделать перед таинственным вечером.

— Вообще-то, редактор называла её «блестящей», но я не хотела, чтобы это ударило тебе в голову.

Опал откинулась на подушки.

— Ладно. Ты могла бы и мне рассказать, раз уж это буквально выплёскивается из тебя.

— «Беттис Букс» сделали предложение. Хорошее предложение. Таким образом, у нас уже три соревнующихся издательства.

— Ты собираешься рассказать мне, что это за предложение?

— Я сделаю это, как только все три лучших и финальные версии будут представлены мне в понедельник утром.

— У нас уже есть предложение от одного издательства. Не стоит ли нам просто согласиться на него? Мне недолго осталось, знаешь ли.

— Во-первых, по твоему упрямству я могу сказать, что ты будешь с нами в свой сто десятый день рождения. Во-вторых, мне нравится «Беттис», и мне нравится редактор. Но я думаю, что мы можем получить более выгодное предложение. Участие в аукционе, который происходит, когда несколько издательств делают тебе предложения и пытаются превзойти друг друга в процессе, означает, что ты можешь выбрать из их лучших предложений.

— А что, если самую высокую цену предложит никудышный издатель с никудышным редактором?

— Тогда мы согласимся на более низкую цену от лучшей компании.

— Ты думаешь, моя история того стоит?

— Да. И тебе тоже следует начать думать подобным образом. Сколько лет своей жизни ты потратила на написание этих книг?

— Пять миллионов.

— Ты хорошо выглядишь для своего доисторического возраста. Эти рукописи заслуживают большего, чем вечность в ящике стола. А ты заслуживаешь большего, чем сидеть взаперти на пустой, монотонной пенсии.

— Я не должна была делать это в одиночестве, — сказала она, изучая носки своих кроссовок.

Я ждала, зная, что это ещё не всё.

— Я состояла в браке, — сказала она наконец. — Мы познакомились в восьмидесятых. Элис была биологом. Мы прожили вместе сорок прекрасных лет. Некоторые пары строят свои семьи вместе, но мы строили свои карьеры. Никаких сожалений. Но теперь её нет, и я на пенсии, и я даже не знаю, как вести себя дальше. Если не считать чёртовых курсов Хейзел, я не написала ни слова с тех пор, как она попала в больницу. Это было четыре года назад.

— Опал, мне так жаль. Это отстой.

— Это действительно полный отстой, — согласилась она. — Я писала для неё. После того, как у неё начало ухудшаться зрение, я приходила домой и каждый вечер читала ей вслух то, что написала. Может, это просто истории, но они для меня что-то значат. Они напоминают мне о ней.

— И ты не писала без неё.

— В чём смысл? — Опал посмотрела на меня. — Нет, я буквально спрашиваю тебя. В чём, чёрт возьми, смысл всего этого?

Я вдохнула и выдохнула. Её боль исходила от неё подобно нимбу.

— Ты знаешь, в чём суть. Я просто не знаю, сможешь ли ты вынести, если я скажу это.

Она фыркнула.

— Ты думаешь, что можешь сказать что-нибудь, что может причинить мне боль?

— Да, мой маленький хрупкий цветочек. Поэтому я хочу, чтобы мне отдали должное за донесение этого посыла максимально деликатным способом. Я не была знакома с Элис, но уверена, что она чертовски гордилась тобой, и уверена, что ей понравились истории, которые ты для неё написала.