— Да, Джим. Так интересно, что ты сменил тему. Как ты назвал издательство Навьи на их первой вечеринке-презентации? О, точно! «Бульварная газетёнка, которая не продержится и календарного года».

У Колина был такой вид, словно оливка из его мартини попала не в то горло.

— Какое воображение. Уверяю вас, Навья, я бы никогда не стал так пренебрежительно относиться к вам или вашей компании, — солгал Джим сквозь зубы.

Я фыркнула.

Он отвернулся от меня.

— Даже если следующая попытка Хейзел строчить «слезливые дамские романчики» будет иметь коммерческий успех — а этого не произойдёт — рано или поздно она поймёт то, что все уже знают. Ты бездарный ребёнок, у которого концентрация внимания как у блохи, и она могла бы продвинуться гораздо дальше, если бы за её спиной был настоящий профессионал. А не кто-то, кто только строит из себя профессионала.

Я не думала. Не было никакого преднамеренного действия, когда я выхватила водку с содовой из рук проходившей мимо женщины и выплеснула её в лицо Джиму. Мгновенное удовлетворение. Однако я не учла, что брызги попали не только на меня, но и на великолепное платье Навьи.

Люди поблизости ахнули.

— Женщины. Они такие чертовски эмоциональные, — пожаловался Уиггенс, выпуская к потолку тошнотворное облако дыма.

— Да заткнись ты, древний примат, — сказала я ему.

«Чёрт, чёрт, чёрт».

Я попятилась от этих испуганных лиц и налетела на столик для коктейлей позади меня, опрокинув ещё несколько напитков. Прошептав извинения, я поспешно ретировалась.

***

— Дура, — пробормотала я в туалетной комнате, обращаясь к своему отражению в зеркале с позолочённой рамой.

Стыд обжигал мне желудок.

Почему я просто не могла держать рот на замке? Почему я не могла ограничиться тем, что просто представляю, как выплескиваю коктейль в самодовольную физиономию Джима? В очередной раз мои порывы сбили меня с пути истинного. Он точно знал, на какие кнопки нажимать, чтобы активировать мои самые глубинные, тёмные страхи. И я отреагировала как ребёнок, впавший в истерику.

Только на этот раз я сделала это перед единственным человеком, который поверил в Хейзел настолько, что дал ей шанс проявить себя... и перед полной аудиторией людей, которые уже списали нас обеих со счетов.

— Я такая идиотка, — угрюмо прошептала я, вытирая с лифа своего платья мокрые пятна с запахом водки. Мне придётся пресмыкаться перед Навьей, и мне придётся извиниться перед Джимом, и всё должно выглядеть так, будто я говорю искренне. А я была не такой уж хорошей актрисой. Нет, из-за моей импульсивности вся издательская индустрия знала, что я неуравновешенная особа.

— С тобой всё в порядке?

Я резко обернулась, с ужасом увидев в дверях Навью.

— Мне так жаль. Невероятно жаль. Я испортила твоё прекрасное платье в твой знаменательный день. Ты, должно быть, думаешь, что я ужасна, — затараторила я. Почему я просто не могла быть такой, как все остальные? Почему я не могла просто думать гадости, вместо того чтобы воплощать их в жизнь?

Я вручила ей огромную пачку бумажных полотенец — жалкий подарок в знак извинения.

Она взяла их и положила на стойку.

— Зои, как бы приятно ни было видеть, как водка и содовая капают с носа этого идиота, ты не можешь позволить таким людям задевать тебя. Особенно в профессиональной обстановке.

Я поморщилась.

— Я знаю. Знаю. Я просто... ничего не могла с собой поделать. Пожалуйста. Что бы ты ни делала, не позволяй этому повлиять на Хейзел. Она потрясающая. Она написала потрясающую книгу и заслуживает всего хорошего, что с ней происходит.

Навья усмехнулась.

— Я занимаюсь этим бизнесом по двум причинам. Потому что я люблю книги и люблю зарабатывать деньги. Хейзел написала блестящую историю, которая найдёт отклик у читателей по всему миру и принесёт нам много денег. А ты, моя дорогая, была достаточно умной, храброй и напористой, чтобы стать её защитницей, когда никто другой не смог этого сделать. Я верю в тебя так же сильно, как и в неё.

К моему величайшему смущению, мои глаза наполнились горячими слезами.

— Правда? — прошептала я.

— Правда. В мире достаточно жаб вроде Джима Уайтхеда, которые не пускают в мир замечательные книги. В тебе есть энтузиазм и преданность, которые напоминают мне о том, какой я была в твоём возрасте. Но ты должна научиться выдерживать паузу между стимулом и реакцией. Тебе не пойдёт на пользу, если ты позволишь таким идиотам понять, что они тебя задели. Гораздо приятнее заставить их думать, что они для тебя вообще ничего не значат.

Я закрыла глаза.

— Я знаю, ты права. Он будет рассказывать всем, какая я «неуравновешенная» и «эмоциональная». По сути, я только что вручила ему идеальное оружие, которое он может использовать против меня.

— Учись на своих ошибках. Найди способ контролировать свои порывы. Если ты сможешь направить свою пылкость в менее пагубное русло, тебя будет не остановить.

Мне хотелось ей верить. Мне хотелось верить, что наконец-то можно найти неиспользованный источник самоконтроля. Но я начинала беспокоиться, что мои родители правы. Что я безнадёжна.

— Теперь я предлагаю тебе вернуться к тому, что является самым важным. Подготовка Хейзел к выходу книги, которая изменит ваши жизни.

Я кивнула.

— Спасибо. И ещё раз, мне очень жаль, Навья.

— Не извиняйся. И не убегай отсюда, поджав хвост. Я ожидаю увидеть тебя в зале с высоко поднятой головой.

— Я могу это сделать, — по крайней мере, я сделаю всё, что в моих силах.

Зои

Тот, кто вызвал грузчиков на восемь утра, был мазохистом. А тот, кто потребовал, чтобы мы отправились в путь не позднее 9:30, был монстром. Ужасным, жестоким монстром-мазохистом. Ах да. Это была я.

Я была похмельным монстром, мчащимся в Пенсильванию с опущенным верхом и в толстовке с капюшоном, завязанной вокруг моего лица так туго, что я едва могла что-либо разглядеть, потому что защёлка на откидном верхе «Миаты» была сломана. Из-за отсутствия работающей крыши и непрекращающегося скрежета в дверной панели, который усиливался при скоростной езде по шоссе, я начала думать, что ошиблась в выборе автомобиля.

Во время последней остановки для визита в туалет, я применила трюк, который Хейзел использовала, когда работала курьером на велосипеде, и обернула руки пластиковыми пакетами, чтобы они не замёрзли, так как все мои перчатки были упакованы где-то в коробке.

У меня было семь пар перчаток. Это слишком много. У меня было слишком много всего. Что и привело меня к моему новому плану. Эрл Уиггенс исключался. Этот старый пердун в любом случае был на волосок от отмены в интернете. Итак, я, Зои Муди, заядлая модница, собиралась ликвидировать свой гардероб, чтобы поддерживать баланс своего банковского счёта. Как бы мне ни было больно, но, чтобы выжить в финансовом плане, мне придётся распрощаться с некоторыми из моих менее практичных вещей.

Я содрогнулась в рвотном позыве.

Мой новый план вызывал у меня лёгкую тошноту. Но всё же немного бедности — это лучше, чем ежедневно сталкиваться с Уиггенсами этого мира.

Порыв апрельского ветра раскачивал мою крошечную машину и шелестел моими варежками из пластиковых пакетов. Вероятно, я оставляла за собой комичный след из красивых бюстгальтеров и туалетных принадлежностей по всей сельской Пенсильвании, потому что их выдувало из коробок, для которых у меня закончилась клейкая лента. Надеюсь, что движущийся за мной грузовик был немного надёжнее.

Ситуация была настолько необычной для меня, что было почти смешно. Я запихнула в рот полуразмороженный Макмаффин. В рот попал небольшой кусочек пластикового пакета, но большую часть я умудрилась выплюнуть. Я не знала, так ли эффективен полузамороженный жир при похмелье, как горячий и свежий, но я была в отчаянии.

И снова я не смогла придерживаться плана. Я последовала совету Навьи и выслушала её благодарственную речь, во время которой она, к счастью, не упомянула о душе из водки. На меня, конечно, обращали больше внимания, чем следовало бы, но моё настроение поддерживала небольшая, но могущественная группа инсайдеров издательской индустрии, которые все сходились во мнении, что Джим — это придурок, заслуживающий получить в лицо изрядную дозу алкоголя.