— Ну и что вы об этом думаете? — с надеждой спросил разносчик воды.

«Дерьмо». Они все выжидающе смотрели на меня.

— Я думаю, вы продемонстрировали широкий спектр таланта и исполнительности, — сказала я.

— Это то, к чему мы стремились, — с энтузиазмом сказал Дариус. — А теперь, что мы можем для тебя сделать?

Я боролась с усталостью.

— Мы собираемся поговорить о том, как вы все относитесь к книгам и сельскохозяйственным животным, и о создании промо-материалов, но сначала я должна спросить: что там с вампирами?

Студенты в унисон драматично закрыли нижнюю половину лица невидимыми плащами и зашипели.

— Я вдруг почувствовала себя в опасности, — произнесла я.

— Прости. Дерущиеся вампиры — наш талисман, — объяснил Дариус.

— Вперед, Вампиры! — рявкнул Боди.

— Серия книг «Сумерки» была популярна здесь ещё в середине 2000-х, — сказала Айла. — Троюродная сестра Стефани Майер ходила здесь в школу. Школа провела голосование.

— Ну естественно, — сказала я.

В Стори-Лейк любили голосовать за разные вещи. Например, за талисманы старшей школы... или названия грузовиков-плугов. Вот почему жители махали Пахарю МакЕбарю, когда он проезжал мимо в снегопад.

— Раньше мы были «Озёрными вонючками», названными так в честь инвазивных озерных водорослей, которые были проблемой в 1970-х годах, — объяснил Дариус.

— Дерущиеся Вампиры определённо лучше, — решила я.

Гейдж

Здание окружного суда занимало угол на Мейн-стрит в центре Доминиона. Снаружи это было впечатляющее кирпичное здание в классическом стиле эпохи возрождения, увенчанное решётчатой колокольней и башней с часами. Посетители проходили мимо большой металлической скульптуры весов правосудия, чтобы попасть к парадным дверям. Внутри, однако, это был захудалый лабиринт офисов с потолками, покрытыми пятнами сигаретного дыма, облупившейся плиткой на полу и скрипучей мебелью, которая использовалась дольше, чем я жил на свете.

Это был яркий пример того, что не так с нашим соседом и заклятым врагом. Доминион был ярким снаружи и разваливающимся внутри.

Лицо Деклана, как всегда, было бесстрастным, но он то и дело переминался с ноги на ногу, пока мы ждали у лифта у входа в зал суда.

— Нервничаешь? — спросил я его.

— Это мой первый раз в суде. Они каждый вечер дезинфицируют все поверхности? — спросил он, вжимаясь в стену, когда двое помощников шерифа наполовину протащили, наполовину пронесли мимо нас человека в наручниках. У парня был зелёный цвет лица.

— Не вздумай снова блевать, пока мы не выйдем на улицу, — строго проинструктировала его женщина-помощник шерифа.

— Я больше никогда не буду пить «Фаерболл», — ответил он, тяжело дыша, когда они скрылись за углом.

(Фаерболл — это канадский виски с корицей и сахаром, — прим)

— Суд — это приключение, — сказал я Деклану, который теперь стоял лицом к стене и зажимал рот рукой.

Супер. Это всё равно что обнаружить перед операцией, что у твоего интерна случаются обмороки.

Двери лифта открылись, и оттуда вышла нервничающая Валери в сопровождении двух человек.

— Вас же не вырвет, правда? — спросил её Деклан. — Меня тошнит при виде чужой рвоты.

— Я постараюсь этого не делать. Это мои родители, — сказала она, представляя пожилую пару, стоявшую позади неё.

Её отец, дородный бородатый мужчина, который выглядел так, словно его душил галстук или какие-то эмоции, сдержанно кивнул мне.

— Большое вам спасибо за то, что взялись за дело Валери. Вы не представляете, что это значит для нашей семьи, — сказала её мать, положив руку на рукав моего пиджака. Она была невысокой и представительной женщиной в больших красных очках и с аккуратной стрижкой до подбородка. Они оба настороженно смотрели на меня.

Они походили на обычных родителей, бабушек и дедушек. И прямо сейчас они зависели от меня, человека, который пытался сделать так, чтобы их дочь отбыла тюремный срок. Я не мог винить их за беспокойство.

У меня были противоречивые чувства по поводу этого дела. Но я оставлю всё это за дверью зала суда. Единственное, что я должен сделать прямо сейчас — это быть адвокатом, которым я был бы для любого другого клиента. В этом имелась определённая структура, определённый процесс, и именно на это я буду полагаться, чтобы сбалансировать свой личный кризис и свои профессиональные обязанности. Или умру, пытаясь.

— Я сделаю для вашей дочери всё, что в моих силах, — заверил я их. — Деклан, почему бы тебе не показать родителям Валери, где они могут сесть в зале суда?

— Я выберу место подальше от рвоты, — объявил он, прежде чем увести их.

— Рвоты? — нервно переспросила мать.

— Как у тебя дела? — спросил я Валери, когда она мёртвой хваткой вцепилась в ремешок своей сумочки.

— Нормально. Абсолютно нормально, — она кивала, как автомобильный болванчик на грунтовой дороге. — Я вру. Я не думаю, что смогу это сделать, Гейдж. Думаю, мне просто нужно признать себя виновной.

— Ладно, иди сюда, — я подвёл её к скамье, обитой винилом цвета зелёного горохового супа, которая стояла вдоль стены, и сел рядом с ней. — Послушай. Это всего лишь формальность. Ты не собираешься давать своё официальное заявление. Тебя не признают виновной и не выведут в наручниках на глазах у твоих родителей. Прокурор просто представит свои доказательства в поддержку обвинения. Я проведу перекрёстный допрос, если сочту, что мы сможем добиться своего, но мы здесь не для того, чтобы рассматривать твоё дело. Всё продвинется вперёд. Судья сочтёт, что у окружной прокуратуры есть достаточно веские доводы для рассмотрения, и тогда мы приступим к судебному разбирательству. Вот и всё. Это всё, что там произойдёт.

— Но доказательства, — прошептала она.

— Что насчёт них?

— Я... я знаю, это эгоистично, но я не уверена, смогу ли я пережить это снова. Фотографии, свидетели, рассказывающие миру о том, что я и так знаю. Что я кого-то убила. Что чей-то муж, чей-то отец больше никогда не вернётся домой из-за меня.

Она выглядела такой юной, такой потерянной. Если бы на её месте был кто-то другой, я бы сказал правильные слова, чтобы она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы пойти туда. Но маленькая уродливая часть меня хотела знать, что она страдает. И это наполнило меня стыдом.

Бл*дь.

— Валери, посмотри на меня.

Она обратила на меня взгляд сквозь слёзы.

— Твоё чувство вины не имеет значения. Мои чувства к... чему бы то ни было не имеют значения. Это звучит жестоко, но это правда. Единственное, что имеет значение сегодня — это то, чего хочет Лаура. Мы с тобой сделаем то, что она хочет, и мы сделаем это в меру наших возможностей, потому что она попросила нас об этом. Поэтому ты пойдёшь туда и переживёшь это. А я собираюсь пойти туда и обеспечить самую лучшую защиту, какую только возможно.

Валери закрыла глаза и судорожно вздохнула.

— Ради Лауры.

— Ради Лауры, — повторил я.

— Давайте начнём эту дерьмовую вечеринку.

Мы оба подняли глаза и увидели, что Лаура выезжает из лифта и направляется к нам.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — потребовал я ответа.

— Лаура, — Валери выглядела ошеломлённой.

— Выражаю свою поддержку, болваны, — объявила моя сестра. — Я не могу поверить, что вы, ребята, думали, будто я буду сидеть сложа руки.

— Это плохая идея, — настаивал я.

— Он прав, — согласилась Валери.

Лаура подняла руку.

— В самом деле? Ты считаешь, что жертва, выступающая в поддержку обвиняемой на открытом судебном заседании, выглядит плохо для твоего дела? Ты собираешься быть адвокатом Валери или моим чрезмерно заботливым глупым братом?

— И то, и другое. За вычетом глупой части.

— Лаура, они собираются изучить каждую деталь отчёта о несчастном случае. Тебе не следует присутствовать при этом, — сказала Валери, повысив голос на целую октаву. Костяшки её пальцев, сжимавших ремешок сумочки, побелели.