— Воскресенье? — Я вцепляюсь в простыни на груди, заново вспоминая, что мой муж мертв. Это бьет по мне, как ударная волна после взрыва. Мертв.

Митали смотрит на меня с беспокойством, и я понимаю, что она, должно быть, уже слышала о Ксандере. Именно это она пыталась сказать мне в компьютерном классе. «Я знаю, что я просто незнакомка для вас, но… эм…»

— Мой муж мертв, — говорю я, пробуя слова вслух.

Плечи Митали опускаются.

— Значит, ты знаешь. Я не была уверена, как заговорить об этом.

— Я только что узнала.

Она берет меня за руку.

— Ты, должно быть, в шоке. Что ты собираешься делать?

Что я собираюсь делать? Я даже не уверена, что чувствую. Или как Ксандер мог оказаться в национальном лесу Анджелес, мертвый. Опять это слово. По моим подсчетам, я проспала четырнадцать часов. Четырнадцать часов прошло с тех пор, как я узнала, что меня ищут, и я ничего не сделала, чтобы дать понять, что со мной все в порядке. Я пытаюсь сесть, но комната кружится перед глазами.

— Вот ты где. Я уже начала волноваться.

Сквозь затуманенные глаза я едва могу разглядеть Митали, держащую влажную салфетку в тусклом свете моей комнаты.

— Я должна сказать Бенни, что я в порядке. — Я снова пытаюсь встать, но мое тело невероятно тяжелое. Как будто пытаюсь поднять машину.

— Не надо. — Митали прижимает салфетку к моему лбу. — Кажется, ты только что упала в обморок.

Кровь пульсирует в ушах. Меня ищут. Бенни, должно быть, вне себя.

— У тебя есть телефон?

Она качает головой.

— Только тот, что на кухне. Хочешь помогу добраться туда?

Я говорю, да, хочу, но даже с ее помощью ничего не получается. Откинувшись обратно на подушку, я начинаю плакать.

— Что я могу сделать? — спрашивает она.

Я смотрю на свою таблетницу на тумбочке. Всякий раз, когда я открываю пластиковые отделения, желтые, оранжевые и белые кружочки, кажется, кричат: «Не рекомендуется во время беременности, не рекомендуется во время беременности, не рекомендуется во время беременности!» Я пыталась быть ответственной, пыталась избежать абстиненции, постепенно снижая дозу, но, очевидно, я сделала это неправильно. Если бы Ксандер был здесь, у него были бы электронные таблицы, он бы записывал симптомы.

— Я не знаю.

— Я могу позвать кого-нибудь помочь.

— Нет. — Я не хочу, чтобы сюда приходило больше людей и смотрели на меня. Я просто хочу, чтобы Бенни знал, что я в порядке. Я говорю ей это и умоляю сделать звонок без меня.

— Считай, что сделано. — Она выглядит необычайно облегченной от того, что ей дали задание, которое она может выполнить. — Какой у него номер?

— Три-два-три… шесть… — Я не помню остального. Шесть-шесть-семь? Нет. Там две шестерки, это я знаю, но конец ускользает от меня. Я закрываю глаза, пытаясь представить его номер на экране воображаемого мобильного телефона, но цифры продолжают двигаться.

— Ничего страшного. Я разберусь.

Слезы благодарности текут по моим щекам, когда я смотрю, как она уходит.

Я все еще чувствую слабость, когда просыпаюсь, но на этот раз, когда я пытаюсь пошевелить ногами, они работают. Они с трудом доносят меня до ванной, где я справляю нужду и выпиваю стакан воды. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как ушла Митали.

Вернувшись в кровать, я погружаюсь все глубже и глубже, пока не становлюсь единым целым со старыми хлопковыми простынями. Подушка под моей тяжелой головой плоская и комковатая. В другой жизни меня бы это беспокоило. Когда мы гастролировали, я запихивала свою любимую перьевую подушку в багаж. Ксандер насмехался надо мной за это.

— Ты как маленький ребенок со своей любимой игрушкой.

Я думаю обо всех случаях во время тура, когда он втискивался между мной и Бенни. Он говорил мне, что у Бенни планы на ужин, чтобы я не приглашала его поесть с нами, а в тот же вечер говорил Бенни, что я просила романтический ужин на двоих. Он сообщал Бенни, что я расстроена из-за того, что он опаздывает, и небрежно упоминал мне, что Бенни считал мои шутки неудачными накануне.

— Наверное, мне не следовало бы тебе этого говорить, — сказал однажды Ксандер, — но Бенни отпускал некоторые негативные комментарии по поводу того, что ты поправилась в последнее время.

Однажды, перед выступлением, Бенни выпятил свою густую бороду и сказал:

— Я сменил шампунь.

— Ладно…?

— Ксандер сказал, что тебе не нравится, как пахнет тот другой.

— Сказал, да?

Глаза Бенни быстро забегали по моим.

— Ты не говорила этого?

— Я люблю эвкалипт, ты же знаешь.

В другой вечер, выходя из гримерки, Ксандер протянул мне коробку мятных леденцов.

— Тебе, возможно, стоит съесть один перед следующей записью.

— У меня плохой запах изо рта?

— Ну, Бенни сказал…

Это продолжалось. И продолжалось. Хотела бы я сказать, что пыталась это прекратить, но было легче не ввязываться. Если я спорила, например, что Бенни никогда бы не стал комментировать мой вес, Ксандер смеялся и говорил:

— Конечно, он никогда бы не сказал тебе этого в лицо. — А затем следующие десять минут он рассказывал мне, какая я прекрасная. Как мне повезло, что у меня есть муж, который может видеть мою красоту во всех ее проявлениях.

И хотя я знала, что он делает, хотя я видела его насквозь, его слова проникали под кожу. Бенни, возможно, ничего не говорил о моем весе, но это явно было на уме у Ксандера, раз он решил упомянуть об этом. Бенни никогда не жаловался на мое дыхание, но я все равно ловила себя на том, что ем мятные леденцы, когда кто-либо из них был рядом.

К концу нашего тура между Бенни и Ксандером не осталось и капли любви, и после этого их отношения только ухудшились. Пока я жду возвращения Митали, мне приходит в голову, что Бенни, возможно, уже был на грани, когда нашел эти мемуары. «Если он причинил тебе боль, клянусь богом, я его убью». Страх сжимает мое сердце. Если он прочитал это в ту ночь, если он вернулся ко мне домой, чтобы разобраться с Ксандером, и что-то случилось…

Кровать прогибается. Я открываю глаза и вижу Митали, сидящую у моих ног. Она смотрит на меня так долго, что у меня мурашки бегут по коже.

— Ты дозвонилась?

— Я не поняла, как позвонить Бенни, поэтому я позвонила в полицию.

Мой пульс учащается.

— И?

Она берет меня за руку.

— Ты должна оставаться здесь. Отдыхать. Столько, сколько нужно. Глория уже знает.

— Оставаться? — Я предположила, что кто-то придет за мной.

— Пока что ты в большей безопасности здесь. — Понижая голос, она добавляет: — Тот, кто убил Ксандера, еще не арестован.

Арестован. Я почти не хочу спрашивать.

— А… Бенни?

Ее глаза сужаются.

— Они пообещали, что дадут Бенни знать, что с тобой все в порядке.

Услышав это, я испытываю такое сильное облегчение, что у меня снова кружится голова: Бенни не мог этого сделать. Они бы не сказали, что здесь мне будет безопаснее, если бы считали, что Бенни причастен к смерти Ксандера, потому что Бенни никогда бы не причинил мне вреда. Никогда. У меня перехватывает дыхание. Я хочу его увидеть. Как бы я хотела его увидеть.

— Как долго я должна здесь оставаться? Как я узнаю, когда можно будет уйти?

— Я дала им свой адрес электронной почты. Они сказали, что сообщат, если будут новости.

Я закрываю глаза, внезапно почувствовав тяжесть. У меня по-прежнему множество вопросов без ответов, но я подумаю о них позже. Сейчас я в безопасности, и Бенни скоро узнает, что я жива, а это, пожалуй, самое главное.

Когда я снова открываю глаза, Митали держит мой органайзер для таблеток.

— Когда ты принимала последнюю дозу? Тебе скоро нужно будет принять следующую?

И снова стыд за то, что я все делаю неправильно. Если бы я подходила к отмене лекарств более научно, то не чувствовала бы себя так паршиво.