Из-под этого одеяла я слушаю утреннюю суету — звон будильника, шум воды из соседнего душа, свист чайника. В течение дня шум будет усиливаться. Хлопанье дверей. Телевизор на полную громкость. Прерывистые крики и вопли. Грохот и топанье ног над моим потолком. Я выходила из комнаты всего один раз, когда посреди ночи, пошатываясь, как пьяная, прижимаясь рукой к стене для равновесия, попыталась сориентироваться.

В моем коридоре восемь дверей. С одной стороны — общая кухня, утилитарная, с запахом рыбы, где почти вся еда промаркирована. С другой стороны — общая зона отдыха с разномастными диванами, телевизором, книжной полкой, заставленной книгами из бывшей библиотеки, и стеной с разноцветными пластиковыми игрушками.

Я не знаю, сколько этажей в этом здании, сколько комнат занято и в каком районе города я нахожусь. Четыре дня назад я очнулась на выцветшем диване с пакетом со льдом, приложенным к щеке. Надо лбом у меня была шишка размером с грецкий орех, а глаз заплыл. Женщина в очках цвета фуксии громко выдохнула и сказала:

— О, слава богу.

Я медленно пришла в себя, и она помогла мне сесть. Налила мне сока. В комнате были еще две женщины, но их лица я не запомнила. Они спросили, можно ли сфотографировать мои синяки. Я кивнула, и они сняли меня с нескольких ракурсов. Когда я смогла идти, женщина в очках помогла мне подняться на два лестничных пролета, пройти через рыбную кухню и зайти в мою комнату. Там пахло кондиционером для белья и лаком для волос.

— Теперь ты в безопасности, дорогая, — сказала она.

Я заперлась, легла на кровать и немедленно уснула.

На следующее утро она вернулась проведать меня.

— Это Глория, — позвала она через дверь. — Я принесла тебе кое-какие туалетные принадлежности.

Мне потребовалась целая вечность, чтобы ответить. Мои ноги дрожали, пока я отодвигала задвижку.

— Спасибо, — сказала я, принимая предложенный пластиковый пакет.

— Выглядит не очень хорошо. — Она имела в виду мое лицо. — Давай я принесу тебе еще один пакет со льдом.

Вернувшись, она вошла в комнату. Я уже лежала под одеялом.

— Ты можешь оставаться в этой комнате до тридцати дней, — сказала она, садясь на мою кровать. — Мы поговорим подробнее о твоих вариантах, когда ты будешь в лучшей форме. А пока есть открытая кухня. И одежда внизу. Много вещей твоего размера.

Я кивнула, как будто все это имело смысл. Моя голова пульсировала от усилия.

— Спасибо.

— Джой? — Она остановилась на выходе.

Я повернулась к ней лицом. Я не помнила, чтобы называла ей свое имя.

— Мне жаль, что ты здесь.

Боль и истощение сломали мою защиту. Мои глаза наполнились слезами.

— Спасибо.

Я снова заснула.

Мои воспоминания о той ночи разрознены: я выбежала через черный ход; меня тошнило, когда я очнулась на потертом диване. Несмотря на лихорадочную суету, мои лекарства попали в мою комнату. Я тянусь к ним сейчас. Семь дней в цветном пластиковом органайзере, разделенные на «до полудня» и «после полудня». Стимуляторы, антидепрессанты, противозачаточные таблетки, ночные снотворные, витамины. Ксандер собирает их для меня, и каждый день я послушно принимаю свои дозы в назначенное время. Мы делаем это так уже много лет по настоянию Ксандера. Это заставляет его чувствовать себя полезным, как будто мы боремся с моим здоровьем «как команда». Когда цвет моих противозачаточных таблеток три месяца назад сменился с желтого на белый, мне показалось это странным. Годами я пропускала негормональные таблетки четвертой недели и переходила прямо к следующей упаковке, чтобы избежать менструации, поэтому таблетка никогда не менялась.

— Понятия не имею, — сказал Ксандер, когда я спросила об этом. — Упаковка та же.

Я нашла пустую коробку в мусоре позже тем же днем, и он был прав. То же название, тот же розовый вензельный логотип.

Когда месяц спустя у меня начали болеть соски, в подсознании зазвенел тревожный звоночек. Когда я начала страдать от переутомления, я обратилась за помощью к интернету. Один быстрый поиск подтвердил мои подозрения: Ксандер подменял мои таблетки плацебо. Интересно, как долго он это скрывал. Как долго он думал, что ему это сойдет с рук.

По моим подсчетам, я была на восьмой неделе беременности. Ксандер не знает.

Я смертельно устала, и вся в синяках. Ксандер был в ярости, когда я ушла. Злее, чем я когда-либо его видела. Но теперь я в безопасности. Это то, что Глория постоянно мне говорит.

Я в безопасности.

Иногда, когда я засыпаю или просыпаюсь, я слышу его голос. Он говорит мне, что любит меня. Обещает, что найдет меня. Насколько я понимаю, это достаточная причина, чтобы оставаться прямо здесь.

Стук в дверь. Мои мышцы не шевелятся. Потолок кружится.

— Я голая, — вру я. Это звучит как почти неслышное бормотание. Я облизываю губы и повышаю голос. — Можешь оставить в коридоре.

— Я подожду, — раздается голос Глории.

Я погружаюсь глубже в подушку.

Она стучит снова.

— Иду, иду, — бормочу я, скатываясь на пол. Я ползу через комнату и прижимаюсь к стене, открывая дверь.

Глория протягивает стопку одежды.

— Она примерно твоего размера.

Я беру стопку из ее протянутых рук и прижимаю ее к груди. Она мягкая и пахнет лавандой, и от этой маленькой ласки у меня перехватывает дыхание.

— Спасибо.

— Внизу есть еще много. — Она не комментирует ни мой внешний вид, ни то, что я целыми днями сплю. В моей комнате, наверное, пахнет. Наверное, и от меня пахнет. Я напоминаю себе, что нужно воспользоваться туалетными принадлежностями, которые она оставила мне в прошлый раз.

— Я хотела проведать тебя, — говорит она. — И сообщить, что через час у нас еженедельная группа поддержки.

Слова даются с трудом.

— Груп… — Я пытаюсь снова. — Группа поддержки?

— Чтобы помочь тебе спланировать следующие шаги.

Она рассказывает мне о других услугах, которые предлагает это место. Занятия по жизненным навыкам. Обучение профессиональным навыкам. Индивидуальное консультирование.

— Также в конце коридора есть компьютерный класс.

Услышав это, я наполняюсь чувством вины, потому что это вещи, которые я могу себе позволить, которые не должна брать бесплатно. Должен быть кто-то, кому эта комната нужна больше, чем мне. Опустив голову, я пытаюсь собраться с силами, чтобы достойно выйти из разговора, когда она добавляет:

— У нас также есть юрист, если ты решишь получить временное защитное предписание.

— Защитное предписание? — Сегодня я, кажется, способна только повторять.

Она смотрит на мой опухший глаз.

— Судебный запрет.

Я так устала, что не могу ясно мыслить. Эта усталость кажется наказанием. В итоге я спрашиваю:

— Компьютерный класс?

«Компьютерный класс» — это громкое название для небольшой комнаты с двумя настольными ПК. За более новой моделью сидит молодая женщина в бордовой бинди, синей толстовке и узких джинсах. Она поднимает на меня взгляд, её глаза расширяются при виде моего лица и моего синяка. Она прикрывает свое удивление кашлем, и выражение ее лица сменяется притворным безразличием. Я указываю на черный экран незанятого компьютера.

— Он работает?

Она пожимает плечами.

— Их не должны выключать. Они вечно загружаются.

Я опускаюсь на пустой стул. Передо мной табличка, напоминающая пользователям не выключать компьютеры. Еще одна гласит, что все IP-адреса в убежище защищены. Последняя содержит строго сформулированное напоминание не разглашать местоположение убежища ради безопасности всех сотрудников и жильцов. Они написаны на английском, испанском и корейском.

Мой компьютер оживает с понятной мне медлительностью, и пока он это делает, я позволяю себе на мгновение задуматься о мерах, которые Ксандер, должно быть, уже предпринял, чтобы найти меня. Он отследил мой телефон до дома и перерыл все мои вещи. Он настроил оповещения по моим кредитным картам. Обзвонил больницы. Но чего он не сделал, я уверена, так это не признал, что я пропала. Признать, что я пропала, означало бы признать, почему, а он слишком горд для этого. Потому что к настоящему времени ему уже вручили документы о разводе. Хотя ничего не пошло по плану, я предполагаю, что это не изменилось.