Караванами со всех уголков Лисандии туда тянулись магтелеги с товарами, едой и инструментами.

И, как ни странно, именно ведьмы охотнее остальных оседали в суровых краях.

Они умели договариваться с растениями, вызывать зверей, заставлять прорастать то, что веками не росло, и оживлять землю, где столетиями царила пустота.

Чем быстрее развивался Север, тем больше слухов ходило о ведьмах.

Император забеспокоился слишком поздно — когда весь край уже объединился под предводительством одного ведьмака, Родалона.

Так появился ковен северных ведьм.

— Фер, ты мне всю подноготную рассказывать собрался? — не выдержала я, возмущенно перебив. — Это я читала. Родалон первым предложил разделение империи.

За это наглое вмешательство в суровый и мрачный рассказ я получила поцелуй в волосы.

Первое утро супружеской жизни началось вовсе не с романтики.

Учитывая, что моим “новым папочкой” оказался глава столичного ковена, чудище решило устроить утреннюю лекцию.

Хорошо хоть завтраком меня накормили, а не только пересказами учебников.

Но, судя по хмурому выражению Фердинанда, моё ворчание, что “книги было достаточно”, его ни капли не убедило.

— Я не знаю, что задумал Таргос, но он ушёл не потому, что отступил. Он ушёл думать, как заполучить последнюю наследницу северных ведьм. Пусть и полукровку, но единственную, кто сможет подарить ему внука, — повторил свои нравоучения принц.

Ну да-ну да.

Это я уже слышала, когда пыталась намекнуть, что утром муж жену должен соблазнять, а не пугать страшилками.

И тут меня ткнули носом в самое неприятное:

— Я же просил не говорить, что ты была на поляне. И уж тем более не упоминать, что помогла Фредерику разделаться с ведьмой. А учитывая, что Моника знает, кто ты, – это было вдвойне безрассудно, — рыкнул он, застегивая рубашку.

Ни тебе “доброе утро, жена”, ни намека на романтику.

Обидно. Но, если честно, после утреннего “привета” от Императора стоило ожидать чего-то подобного. Фредерик тоже узнал, кто мой “папочка”, и, похоже, радости это ему не прибавило.

Единственное, что грело, — помилование. Уже подписанное и надежно спрятанное в укромном месте. После этого они могут сколько угодно давиться ядом.

— Ладно. Рассказывай. Что там за “падение”? И почему после него ведьмы оказались в немилости на десятки поколений? — спросила я.

— Вопрос не в том “почему?”, Юля. Вопрос – “как?”, — хмуро отозвался Фердинанд.

Он откинулся на спинку стула и продолжил с видом мученика, будто собирался читать проповедь. И оказалось, что “как?” действительно важнее.

Если не вдаваться в лишние детали: ведьмы не просто хотели править Лисандией — они попытались полностью подчинить магов. Во всех смыслах.

То самое заклинание, которое я всё ещё должна выудить у Моники. То, с помощью которого нас с Юлианной обменяли местами, — может быть куда опаснее, чем кажется. Особенно в руках жадного до власти ведьмака.

Родалон не просто призывал захватчиков — он тянул блуждающие души: без собственного сознания, полностью подвластные его воле.

Если бы не Академия в Вернегарде и устойчивость менталистов к чарам ведьм, от магов остались бы пустые оболочки: армия марионеток на службе у темного ведьмака.

Но инквизиторы, обладающие странной, страшной магией, оказались единственными, кто смог дать отпор марионеткам Родалона — и освободили Империю от захватчиков.

Маги, конечно, не упустили шанс и воспользовались идеей ведьмака отделить Север от Юга, но это уже другая, менее кровавая история.

Выслушав рассказ Фердинанда, я поежилась.

— Жуть какая, — обхватила себя руками, тут же ощутив горячее прикосновение принца.

— Это прошлое, о котором не принято говорить. Большинство приняли новые порядки. Почти все, опасаясь повторить участь клана северных ведьм, — произнес он, поднимая меня с кресла и усаживая к себе на колени.

— Кажется, я не хочу знать, какую именно участь, — шёпотом сказала я, прижимаясь к груди своего чудища.

Стало зябко и жутко. Неудивительно, что об этом не пишут в книгах. На месте магов и ведьм я бы тоже ограничилась обтекаемыми фразами, стараясь забыть страшный и позорный период истории.

Но Фердинанд собирался рассказать всё. То ли чтобы напугать и показать, почему доверять новому папочке и Монике не стоит; то ли чтобы закрыть тему и больше к ней не возвращаться.

— Почти всех ведьм из северного клана казнили, как и всех потомков Родалона, — всё же озвучил он.

Я не стала скрывать удивления:

— Почему “почти”, а не “всех”?

Если темный ведьмак изменил заклинание так, что работает оно только с его кровью, — почему не уничтожить всех носителей?

Жестоко? Но не более жестоко, чем превращать магов в бездушных кукол.

Ответ Фердинанда меня не особо удивил, скорее кое-что прояснил:

— У него были бастарды. Полукровки, чью магию практически невозможно вовремя обнаружить. Именно поэтому они, как и захватчики, считаются особо опасными.

Что ж, старая ошибка одного жадного до власти существа обернулась тем, что за неё платят все последующие поколения. Но даже понимая, что захватчиков и полукровок казнили “не просто так”, менее варварским это решение не стало.

Зато после всей этой истории возник другой вопрос:

— А как же такие, как я? Меня вытянули сюда насильно, — спросила, тут же вспоминая ещё одну, казалось бы, несущественную раньше деталь. — И вообще, что будет со мной теперь, когда стало известно, кто отец Юлианны? Помилование же не отменят? — последний вопрос я почти простонала.

В жизни Юлианны хоть что-то когда-нибудь будет как нужно, а не задом наперёд?

И смогу ли я хоть чуть-чуть пожить спокойно — без пакостей и сюрпризов?

Судя по грустной улыбке Фердинанда, вряд ли.

— Нет, сладкая, помилование никто не отменит. Я за этим прослежу, — попытался утешить он.

Почему “попытался”?

Потому что уверенности в его глазах я не увидела. Усталость — да, знакомую до боли. Да уж, женился так женился.

Или он уже предчувствовал новый список требований Фредерика?

— По поводу Таргоса… — продолжил он, на мгновение замялся, потом прижал меня крепче. — Я рад, что выяснилось это только сейчас. Если бы Фредерик знал, чья ты дочь, договориться было бы куда сложнее, — тихо произнёс принц, коснувшись губами моего уха.

Да ну, хоть тут повезло. Или почти…

— А ты? — решила уточнить. — Снова будешь смотреть на меня так, будто ждёшь нож в спину, когда я не вижу? — попыталась выдать за шутку, хотя внутри всё сжалось.

И ещё сильнее напрягло то, что он не ответил сразу.

Некоторое время всматривался в мои глаза, будто всерьёз решая: изменилось ли что-то с появлением “папочки” — или нет.

Потом уткнулся носом в шею и начал покрывать её поцелуями.

— Ты моя сладкая девочка. Кто именно дал жизнь Юлианне больше не имеет значения. Её нет. Теперь – только ты, и вы совершенно разные.

С этими словами я выдохнула, развернулась и, игнорируя попытку поцеловать, уткнулась носом в шею Фердинанда.

В этот момент хотелось не страсти — чего-то другого, давно забытого и призрачного. И я точно знала, что хочу услышать.

— Прозвучало почти как признание в чувствах, — намекнула чудищу, что туманных признаний больше недостаточно.

Но и это не сработало.

Фердинанд тихо хмыкнул и отстранился:

— Для всего есть время и есть не время, сладкая, — невозмутимо ответил он, спустил меня с рук и явно собрался уходить.

Вот это уже была не просто наглость — откровенное издевательство.

— И что же за "правильное время", чтобы выдавить из себя нечто большее, чем "ты моя"? — не скрывая разочарования, спросила я у этого наглого гада.

— У нас не принято разбрасываться признаниями. Это нечто интимное и только для редких моментов близости, — уверенно заявил этот бесчувственный сухарь.