В молодости всё это казалось скучной тратой времени. Кому нужна деревня, когда ты мечтаешь о Монако? Тогда мысль продать квартиру и уехать сюда казалась мне верхом глупости.

Но ближе к сорока всё изменилось.

Теперь любому дорогому туру, я предпочту шелест берёзовой рощи, клубнику с грядки и запах свежескошенной травы.

Или всё дело не "где", а "с кем"?

— Может, это уже старость? — прошептала я, откладывая книгу.

За спиной раздались шаги. На столик поставили чашку мятного чая.

— Какая старость, Юляш, тебе всего тридцать семь. А я тогда кто – мумия? — улыбнулась мама.

Русые волосы уже с проседью, глаза усталые, но улыбка всё такая же тёплая, как в детстве.

Она провела рукой по моей щеке и села рядом, кутаясь в плед.

Июль в этом году выдался холодным и дождливым. Но у костра было уютно.

— Дело не в возрасте. Вон Лариса из продуктового – фору двадцатилетним даст, а ей уже под пятьдесят, — сказала мама и прикрыла глаза.

Это и правда был хороший день. Жаль, отпуск подходил к концу.

— Она не замужем. И вместо детей у неё собачка, — возразила я... и запнулась. Зря я вспомнила о детях.

Мама печально вздохнула, погладила мою руку.

— Разводись, дорогая. Мучаешь и себя, и его. Не было толку в молодости – не будет и в старости. Надо было уходить еще тогда, когда он наотрез отказался даже обсуждать детей.

Это была больная тема. Я всё ещё убеждала себя, что тоже этого не хотела. Что не повелась, а выбрала.

Я отказалась от многого и ради чего?

— Я и сама не хотела, ма, — пробормотала я по инерции. — Мы ездили, путешествовали. Карьеру строили. Сама помнишь, в прошлом браке у Николая, кроме долгов, ничего не вышло. А со мной…

Я была женой не кого-нибудь, а доктора экономических наук. Декана.

Именно так он это и подавал: его карьера — наше общее достижение.

Я отказалась от пелёнок, бессонных ночей и собственного роста, а он…

Он имеет сына, статус и квартиру. Ничего из этого не моё. Ни детей, ни семьи, ни даже квартиры.

— А тебе он на шею сел. Влюблённая дурочка: и кредиты погасила за счёт бабушкиной квартиры, и детей не имеешь, и в деревню сбегаешь, пока он любовниц по Турциям возит, — подытожила мама.

— Если бы… Он с сыном поехал. Парню двадцать лет, — вздохнула я. — Мишка бы и похвастался, да еще и приукрасил, если бы они там чудили. Он всё ещё считает, что родители из-за меня не сошлись обратно, — уверенно возразила я.

Если у мужа кто-то и был — всё делалось чисто. Не подкопаешься.

По сути, упрекнуть его не в чем. Только… скучно. Как у пенсионеров.

— У него хоть сын есть. А у тебя? Даже кота завести не можешь. Шерсть мешает, запах раздражает. Живешь как нянька престарелого пижона.

— Ма… — вздохнула я и поймала её за руку.

Коля им никогда не нравился. А я купилась. Высокий, красивый, взрослый преподаватель. И главное — холостой.

Даром что только-только развёлся и бросил годовалого ребёнка.

Кого это волновало в восемнадцать?

Тогда билет в Египет и коробка конфет казались волшебством. Мы были знакомы месяц, а он уже шептал, что без ума.

И я поверила.

Он стал моим первым. И последним.

Я вздохнула, положив подбородок маме на плечо.

— Ма, ну не надо. Посиди со мной. Последние дни отпуска. Я всё понимаю, но если уйду – жить негде. А вы как?

— Семёныч звал. Ещё раз отцу звонил. Там и работа, и жилье найдется. С твоим образованием – хоть завучем. Только живи, да радуйся. Что ты вцепилась в эту столицу?

Ох уж этот Семёныч.

У него всё как в сказке — обещает, что квартиру дадут, а по факту максимум — полкомнаты в доме с трещиной по фундаменту.

Но маме не докажешь.

— Далеко очень. Как я вас одних оставлю? — отговорка вырвалась раньше, чем я успела ее обдумать.

— Мы вдвоём. Нам не впервой. А ты что? Ни детей, ни дома. Когда нас не станет – одна останешься. Живи свою жизнь, а не прячься за мою юбку.

Что будет потом, я боялась думать. За душой действительно ничего не было. Будто не жила вовсе.

Родители — с домом. Пусть и стареньким. А я?..

Сказать, что справлюсь? Хотелось.

Но я в этом не уверена.

Зарплата секретаря, которой не хватит даже на комнату в съемной квартире. И всё, больше ничего нет.

Даже квартира, в которой мы живём, по завещанию останется сыну Николая. Он молодой, ему нужнее.

А мы? А я?.. Это никого не волнует.

— Умрём в один день. А если что – Мишенька за тобой присмотрит, — отшучивался муж.

Да уж. В том, что он присмотрит, я не сомневалась. Будет стоять над душой и следить, чтобы лишние трусы не забрала, которые на деньги отца куплены.

Внутри снова стало тошно, а потом я всё-таки это сказала:

— Ладно, мам. Скажи Семенычу, что подумаю. Николай вернётся – поговорим.

Мама даже выдохнула:

— Хорошо, милая. Пойди залей костер у забора и спать. Утро вечера мудренее, — чмокнула меня в волосы и ушла.

Я взяла ведро и побрела к костру.

И всё ещё слышала, как эхом стучит её голос:

— Когда нас не станет – что ты делать будешь?..

Что я могла ответить?

Наверное, ничего.

Но себе, наконец, призналась:

— Хотела бы я начать свою жизнь, ма. Да только время назад не повернешь, и жизнь сначала не начнёшь, — прошептала я и вылила воду на угли.

Видимо, перестаралась.

Дрова зашипели, меня окутал густой едкий дым.

Я судорожно вдохнула и мир вспыхнул белым.

***

Кажется, я задохнулась. Или просто отключилась.

В голове гудело, тело не слушалось. Я поднялась на четвереньки, вслепую, и уперлась рукой во что-то гладкое.

Стекло? Откуда во дворе стекло?

Пытаясь отдышаться, я встала и… замерла.

Передо мной было зеркало. Или иллюзия зеркала.

Я смотрела в него и видела себя, только лет на двадцать моложе.

Лицо без морщин, губы бантиком, длинные светлые волосы. Старомодное платье с рюшами, как из театрального гардероба.

И главное — взгляд.

В нём была такая же тоска, как у меня.

И опущенные плечи.

В двадцать я такой не была. Это была другая я. Уставшая, потерянная. Как и я сейчас.

— Быстрее, Юлианна! — раздался женский голос, звенящий эхом. — Луна вот-вот уйдёт в другую фазу, и вы обе тут застрянете!

— Она такая старая… — сказали прямо передо мной.

Голос был до боли знаком. Настолько, что я даже кашлять перестала.

Это был мой голос. Или почти мой. Только чище. Мягче.

— Это как вообще?.. Я умерла? — спросила у своего отражения.

— Нет. И я не хочу умирать. Но больше не могу так жить, — грустно сказала девушка.

Она протянула руку.

Я тянулась ответить и вместо стекла коснулась её ладони. Мокрой. Настоящей.

— Жизнь за жизнь. Одна душа, одна кровь, одна судьба, — прозвучало вокруг.

В голове замелькали образы.

Слайды. Кадры. Чужие воспоминания. Или мои?

Нарезка странных лиц, голосов, платьев, свечей.

Потом — холод, будто через руку прошёл ток.

Я моргнула и зеркало исчезло.

Передо мной стояла женщина. Я.

В спортивном костюме, с немного осунувшимся лицом, с усталыми глазами и сомкнутыми губами.

Она могла бы быть красивой, если бы не выражение обреченности.

Я смотрела на себя как на чужую.

И вдруг — пожалела. Захотелось обнять, поддержать.

— Ты ещё ничего, Юляш, — сказала я отражению. — Выспаться, накраситься и больше улыбаться.

Она улыбнулась.

— Не переживай за родителей. Я всегда мечтала о такой семье. Я позабочусь о них, — произнесла другая я, шагнула ближе и провалилась куда-то вниз.

Пол подо мной дрогнул и я полетела следом.

***

Кажется, мы вчера перебрали вишнёвой настойки.

Или так на меня повлиял залитый костёр.

Тихо постанывая, я нащупала тумбочку и попыталась найти телефон. Вместо него задела стакан.

Звон стекла вонзился в череп, как раскаленная спица.