Иван видел его широкую спину, но сам выбираться не спешил. Он помнил про человека во втором ряду. Панас Дмитрич цепко схватил его за плечо.

- Куда?

- Хе-а-е, - смог выговорить Иван. – Ам.

Он показал рукой в пространство между кресел.

В это время на сцене раздалось мощное шипение, и порошковая струя вступила в борьбу с огнём. В образовавшемся облаке Иван увидел фигуру. Во всеобщей панике нашёлся герой с холодной головой, которому наверняка нужна будет помощь.

Лиды не было ни живой, ни мёртвой.

Боковым зрением Иван приметил, что Котёночкин добрался до неподвижного тела в зале и тащит его, как котёнок – мышь. Сам развернулся и доковылял до выхода – нужно было подышать и вновь намочить остатки рубахи. От свежего воздуха у него закружилась голова, и он плюхнулся на задницу прямо в грязь. Хотелось остаться здесь, тем более вокруг полусидя-полулёжа находилось человек двадцать, измождённых, замученных, обессиленных, и даже кузнец Панасюк, железный человек, уже не выглядел таким непоколебимым, стоял, прислонившись к стене и отхаркивался. Рядом с Иваном на боку лежал режиссёр Подкова и тяжело дышал, то и дело роняя голову в воду.

Чем дольше Иван сидел, тем вероятнее становилось, что уже не поднимется. Поэтому невесть откуда взявшимся усилием воли он заставил себя завалиться набок, затем на четвереньки и потом уже встать на ноги. Скинул второй ботинок, который только мешал, и опять устремился в царство бушующего огня и дыма, столкнувшись в дверях с ползущим Котёночкиным. Чуть не споткнулся о него и не полетел лицом в пол, чем мог бы бесславно закончить свой последний поход. Котёночкин выглядел, как живой мертвец. Он тащил неподвижное тело, и в первый миг Иван испугался, что это Лида, это была её юбка в горошек, вся в грязи и копоти. Но это оказалась совершенно незнакомая ему женщина.

- Жива вроде, - пробормотал Панас Дмитрич. Уложив её на землю, он двинулся вслед за Иваном.

Вдвоём они быстро добрались до сцены в тот самый момент, когда Герман опустошил первый огнетушитель и взялся за второй. Это было похоже на ужасный спектакль в царстве теней, смрада и огня, адово представление, но и торжество человеческой воли.

Иван на четвереньках вскарабкался по ступеням на сцену, где дышать было совершенно невозможно, и как смельчаку удавалось вообще стоять на ногах, он не понимал. Сзади напирал Котёночкин.

- Кузьмич что ли? – воскликнул он, вспомнив, что оставил нерадивого завклубом, а точнее завдворцом, отсыпаться в подсобке. Но это был Герман, просто в мокрой рабочей спецовке Кузьмича, а сам Кузьмич с выпученными глазами сидел на заду поодаль, тоже насквозь мокрый, но очень быстро сохнущий. Герман, оказавшись в подсобке пятью минутами ранее, сориентировался мгновенно – разбудил дядьку, из канистры с водой, притулившейся в углу, намочил всю доступную одежду, схватил два огнетушителя и бросился тушить пожар. Кузьмич тоже схватил огнетушитель, но только один – извините, грыжа – однако, по предназначению использовать не стал, а просто сжимал его в руках, как младенца, и пялился на творящуюся катастрофу.

Увидев Кузьмича, Иван подполз к нему и схватил за огнетушитель, однако тот, находясь в состоянии аффекта, отпускать добычу не собирался, только крепче сжимая прохладный красный баллон. Говорить с ним было бесполезно, да Иван и не смог бы, поэтому пришлось дать завдворцом по морде. Тот обиженно посмотрел на Ивана, но руки разжал. Никаноров, обняв огнетушитель нерабочей рукой, второй выдернул чеку, даванул на рычаг и направил сопло на портьеру. Он ничего уже не видел, закрыв лицо рукавом, просто лупил порошковой струёй в танцующее пламя, сам танцуя с огнетушителем. Котёночкин за его спиной схватил Кузьмича и потащил к выходу.

Иван понимал, что двумя огнетушителями с пожаром не справиться, и нужно уходить. Подобравшись в полуприседе к мужчине на другой стороне сцены, он пихнул того в спину. Нужно было сказать ему, что пожарная команда уже в пути, что здесь и сейчас они сделали что могли, и пора выбираться отсюда, но в эпицентре возгорания со сломанной челюстью, одной рукой и опухшим лицом, через три слоя мокрой ткани он мог делать что угодно, только не говорить.

Герой повернулся к нему, встретившись с Иваном взглядом. Замер на миг. Мужчины узнали друг друга, хотя Гера для мужчины был ещё совсем юн, хоть и не по годам горд. Иван кивнул в сторону выхода, отбросил пустой огнетушитель и показал освободившейся рукой, что нужно уходить. Герман тоже был «пуст», он бросил отчаянный взгляд по сторонам, назад, где ещё недавно сидел Кузьмич, а сейчас было девственно чисто, и неприязненно кивнул Ивану – уходим.

Мы часто планируем неосуществимое.

С потолка рухнула огромная поперечная балка, по касательной задев Ивана и Германа, раскидав обоих, с грохотом завалившись на сцену.

Никаноров не потерял сознание. За этот день он сам уже давно перестал удивляться тому насколько живучим оказался, и что «гвозди бы делать из этих людей» было заранее взято Тихоновым из его будущей биографии. Осторожно повернул голову – движение привычно отозвалось дикой болью. Герман не шевелился. Иван мысленно поблагодарил судьбу за то, что балка не разделила их по разные стороны, иначе он ничего бы уже не смог сделать. А так он мог ползти. Мог схватить лежащего пацана за ворот одной рукой и пытаться тащить. Сцепив зубы, не сдерживая непослушных слез, оставляющих белые борозды на прокопчённых щеках, истошно рыча, на этот треклятый огонь, на весь мир, на себя, он упорно тащил Геру к краю сцены. Ступени уже полыхали, пришлось спускаться посередине, в зал. Метровая высота была для них сейчас сродни Казбеку. Иван крепко обнял Геру, подкатился к самому краю, и, не разжимая руки, перевалился вниз. Вес пацана удержал его, и Иван почти встал на ноги. Затем, подставив спину, стащил со сцены Геру, и они вдвоём завалились на пол.

Иван слышал, как где-то бесконечно далеко, у входа, послышался топот ног и почти сразу следом голова Ивана Никанорова поехала куда-то прочь, сознание затуманилось, и в этот раз, кажется, насовсем. Его глаза были открыты, насколько можно было считать таковыми, но он ничего не видел. В горле и груди пекло так, будто их прямо сейчас лудили. Даже совсем неглубокий вдох дался ему с огромным трудом. Герман не приходил в себя. Ивану вспомнилось отчего-то, как он вцепился в тонущую Настю тогда, в бушующей реке. Так же он не мог разжать пальцев сейчас и отпустить этого мальчика. Он человек, а человек не может поступить иначе. Вслепую он попробовал тащить Геру дальше, но пришедшая темнота не отпускала его. Иван не понимал, в сознании ли он, и движется ли вообще, или это уже видение, а он умер. Где-то совсем рядом раздался голос, но слова были неразличимы. Ему привиделось лицо Лиды, такое милое и круглое с ямочками на щеках и широко распахнутыми зелёными глазами. Она была серьёзной и сосредоточенной. Она была живой. Звала его, а он только крепче сжимал пальцы.

Он не отпустит.

Он не отступит.

Марьяна сидела на холодной земле, обняв колени и прижав их груди. Майя больше не долбилась в дверь, затихла, но Марьяна знала, что она там. Просто стоит за тонким полотном из плохо сколоченных досок и смотрит. Она ждёт.

Это конец, бежать некуда, времени тоже почти не осталось. Из того, что Марьяна знала, следовало, что эта тварь идёт к своей могиле. И что, когда это случится, она заберёт её тело навсегда. И что Витя умрёт в чуждом ему времени, так далеко от неё, что не добраться никаким транспортом. И что эта его глупая, виноватая улыбка вполоборота – последнее, что видела она, а её саркастический, стыдящийся взгляд через мутное, заляпанное насекомыми лобовое стекло – то, какой он запомнит её. Им не прожить долгую счастливую жизнь, не нарожать детей, не окружить себя внуками и даже не быть похороненными рядом. Ну, с похоронами, допустим ладно, они всё равно собирались кремироваться и быть развеянными над морем, но всего остального ей было жаль.