Он резко замолчал, припомнив свои последние сделки с зимней резиной, старыми фотоаппаратами и газовой плитой. Наверняка, Марьяна подумала о том же самом.

- А ещё мы можем построить дом и жить в своё удовольствие, - предложил Витяй, стараясь поскорее сменить тему. – Заведём живность. Будешь доить коз в четыре утра. Барана купим, свинью. Она, говорят, как человек…

- Вить, когда ты у меня человеком станешь?

Разговор не клеился, и Виктор нашёл лучший способ его закончить – сбежать. Ключ по привычке взял с собой. Потом он пожалеет об этом, ведь Марьяна в такие минуты упорна, и скорее задохнётся, но из машины не выйдет.

В забор из ржавой рабицы на кривых столбиках несколькими метрами левее вклинилась калитка, открыть которую у Витяя не получилось. Рядом в заборе зияла крупная дыра, предоставляя альтернативу и свободу выбора. Примятая в этом месте трава указывала, чем предпочитает пользоваться простой люд. Решив быть ближе к народу, Витяй пригнулся и шагнул в проём. Футболка зацепилась, остановив его в полупозиции. Аккуратно выйти из положения не вышло – остался зацеп.

Витяй сам удивился вспыхнувшей почти животной ярости, с которой он ухватился за ячейки этой проклятущей сетки, и начал трясти что есть мочи, как Сара Коннор перед апокалипсисом. Жёсткий ржавый металл впивался в пальцы, забор стоял на своём, держался, приводя его в ещё большее бешенство.

Витяй заметил, как Марьяна смотрит на него из машины, и злоба куда-то улетучилась. Он смущённо отпустил забор и направился к дому.

Часто в жизни случается, что два человека не понимают того, что прощаются навсегда, оттого расставание выходит будничным, порой неловким. Последний взгляд оказывается брошенным походя, выражающим совсем не то, что хотелось сказать. Что нужно было сказать.

Саманный дом когда-то был небесно-голубым и ровным, настоящим надёжным жилищем. Те времена давно канули. Сейчас цвет угадывался с большим трудом, а архитектурной статью он напоминал неправильный параллелепипед. Рядом с домом рос раскидистый орех, накрывая тяжёлыми ветвями, как папахой, свои владения. В его тени, как в шатре, стояли старый стол с иссохшейся столешницей и скамья.

Вокруг стола валялись пустые пластиковые и стеклянные бутылки, окурки и пара презервативов. Цивилизация уверенно шагала по планете, оставив и здесь свои следы.

Витяй обошёл дом по кругу, с каждой стороны наблюдая все те же скособоченные стены, зажавшие окна, ни одно из которых уже не откроется, и уж в любом случае не закроется обратно. Вносила разнообразие разве что дверь с противоположной стороны. На ней ножом был выцарапан член в технике наскальной живописи, зато с анатомической точностью.

Витяй подёргал за ручку – открыто. Но внутрь не хотелось, и он оставил визит в дом напоследок.

Участок имел прямоугольную форму и солидные размеры. Дальним концом он, как и соседние, упирался в стену из камышей. По всей видимости там был водоём.

За орехом вглубь участка выстроились яблони. Стало понятно, зачем сюда повадились местная молодёжь – не считая, конечно, вечеринок на природе с выпивкой и свальным грехом. Яблок было много, и на деревьях, и в траве под ними.

Витяй сорвал одно, но побоялся есть немытым, засунул в карман. В траве прошуршал кто-то, возможно, полёвка или змея, заставив его вздрогнуть. Сунуть руку в высоченную давно не кошеную траву для знакомства Витяй не решился.

Чуть дальше, у забора, стоял, накренившись, одинокий сортир с круглой дырой в двери. Сортир-циклоп, дряхлый, как всё вокруг. Рядом на козлах покоилось железное корыто с замшелым днищем. Дыра в двери сортира открывала прекрасный обзор в обе стороны, как на занятого делом внутри, так и созерцающих снаружи. Сейчас по обе стороны дыры никого не было, и она скучала. Витяй подошел, вытащил из кармана яблоко и отправил его в путешествие через дыру. Раздался стук и следом приглушенное «бульк». Так баскетбольный мяч, прокатившись по ободу, наконец опускается в корзину. Но Витяю почему-то подумалось про чёрную дыру, горизонт событий и сингулярность, однако, размышлять о таком на трезвую голову он не был готов.

А вот отлить – даже очень. Выбор между сортиром и корытом не показался ему сложным. Помочившись в корыто, Витяй почувствовал себя бунтарём, идущим против правил. Да и провалиться в выгребную яму не значилось в планах на вечер.

Сверху над корытом грустил прибитый к дереву самовар.

- Спасибо, нет, - пробормотал Витяй.

Стремительно темнело. Сумерки рухнули, как покрывало на клетку с попугаем. Нужно было заканчивать этот познавательный моцион, ведь даже при ярком солнечном свете он несколько раз чудом уводил колеса от больших ям и выбоин на местной дороге. Повторять эксперимент над подвеской в полной темноте Витяй не собирался. Появилась мысль вовсе не заходить в дом, но специально приезжать ради этого завтра хотелось ещё меньше.

Раздался какой-то шум сбоку.

Повернувшись, Витяй заметил, как из-за забора, с соседнего участка, на него кто-то смотрит. В сумерках нельзя было сказать точно, но Витяю показалось, что это старик. Судя по тому, что голова была над забором на высоте добрых двух метров, это был очень высокий старик. Или просто овладевший стремянкой.

- Добрый вечер! – почти дружелюбно произнес Витяй. Голова не удосужилась ответить, даже не кивнула. Вернулся противный, до дрожи, холодок. Появилось непроизвольное желание бросить в голову яблоком, только яблока уже не было.

Как и головы – исчезла.

Нестерпимо захотелось курить, гораздо сильнее, чем наведаться в дом. Витяй вытащил пачку. Нет ничего лучше размеренной сумеречной сигареты, тлеющей танцующим огоньком. Из сортира раздался звук. В дверной дыре будто мелькнуло лицо. Неестественно белое, хотя оно могло быть любого неестественного цвета в таких-то сумерках. Фасад сортира стал похожим на жуткую тантамареску в комнате страха, в которой не сфотографируешься, не напрудив в штаны.

Пульс подскочил. Витяй бросил взгляд на умные часы – восемь вечера, три тысячи шагов за сегодня, пульс – сто восемь. Щелчком выбросил окурок длиной в сигарету и пошёл к дому. Уверенно распахнул дверь, втиснувшись внутрь. Не по-хозяйски, бочком. Наверное, ему нужно было послушать голос разума и вернуться в машину, к жене, а вместе с ней в гостиницу в центре Динской, к душу и тёплой постели, но его маскулинность, так не вовремя поставленная под вопрос, требовала доказательств.

В доме царила прохлада и крепкий запах увядания вещества, неважно, дерево это, глина или надежда. Тут не было практически ничего, и вряд ли что-то растащили незваные гости. Выглядело удивительным, но похоже, дед так и жил, поклонник минимализма. Печь, вокруг которой, кажется, и был построен дом, куча рухляди на столе в углу, остов железной кровати да скрипящие половицы. Света через мутные оконца проходило ровно столько, чтоб невозможно было понять, утро сейчас, день или вечер.

Где-то здесь, на полу, дед и умер, пролежав неделю, прежде чем почтальонка принесла пенсию. Тоскливый финал унылого старика. Витяй подумал, заставь его жить здесь, в этом интерьере, он и сам бы умер. От скуки или тоски.

Дед был персоной нон грата в семье, и табу налагалось на любой вопрос о нём. Витяй не видел ни его, ни бабушку - её дед пережил на добрых шестьдесят лет. Бабушки не стало почти сразу, как родилась мама, а дед в её воспитании не участвовал. Его звали Иван Никаноров, но в семье его называли в лучшем случае «этот хер». Витяй пытался разобраться в этой истории, но мать замыкалась, как только речь заходила о нём, а иногда и выходила из себя, и тогда ему незаслуженно доставалось. Всё, что он понял, это то, что бабушка утонула, когда маме не было и года, а воспитывали её тетка с мужем, прижимистые на деньги и любовь люди.

Бабушку он знал по единственной фотографии, где она в сарафане в горошек, молодая и счастливая, смотрит куда-то вдаль, в светлое будущее, с которым в итоге разминулась. Деда он не знал вовсе, как если бы его никогда не существовало. И вот этот таинственный старик вернулся в жизнь Витяя на страницах завещания. Удивительно, но будучи наследником, он даже не знал, где дед похоронен. И не так, чтоб очень хотел исправить этот пробел.