Берков побагровел так, что выглядел ну чисто варёным раком в пиджаке и жёлтой рубашке.

- Честь. Имею. – отрезал он не к месту и остановился на деревянных ступенях.

Он походил сейчас на Синьора Помидора из сказки про Чиполлино, и казалось, вот-вот взорвётся. Налаживанию связей между колхозом и районом сегодняшний день точно не поспособствует, подумал Котеночкин, заходя в усадьбу.

- Я с вашего позволения отлучусь, - улыбнулся Буравин, - необходимо подумать о роли личности в истории.

Котёночкин хотел пояснить, где находится мыслительная комната, но вспомнил, что Буравин знает тут всё не хуже него, и молча направился в кабинет.

Главный агроном Рубашко был в полях, бухгалтер Смирнов на обеде, так что кабинет пустовал. Так Панасу Дмитричу показалось на первый взгляд.

Он прошёл к столу, собираясь быстро обзвонить полевые станы, как неожиданно замер.

На диване сидела Тамара.

Этого не могло быть. Невозможно. Абсолютно точно.

Но она сидела.

Панас Дмитрич буквально перестал ощущать своё тело, оно стало каким-то огромным, мягким, как поролон, и далёким, как солнце, а его сознание забилось в самый угол, как нассавший в тапки котёнок в ожидании неотвратимого наказания. Ноги буквально подкосились, и он неимоверным усилием опёрся непослушной рукой о стол. Крепко зажмурился, приходя в себя.

Но это не помогло. Тамара всё так же сидела на диване.

- Тома, - выдавил он.

Тамара встала и подошла к нему. Провела рукой по шее и щеке, как умела только она, другой рукой взлохматила волосы и прошептала на ухо:

- Поня, - нежный, родной голос, - я так соскучилась…

Никто и никогда не посмел бы назвать его Поней. Кроме неё. Ей было позволено всё. Она была частью него, частью его жизни. Когда-то она и была его жизнью. Была…

- Я… тоже… - Панас Дмитрич не был уверен, что произнёс это вслух. Он втянул ноздрями её запах, её аромат, тонкий, едва уловимый, но тот самый, который не спутаешь ни с чем.

Ему вдруг захотелось поцеловать её. Он наклонился вперёд, но Тамара подалась чуть в сторону, прислонившись губами к его уху.

- Позже, любимый. Ещё не время. Ты должен сделать кое-что. Я скажу, когда придёт пора. А пока знай, что я рядом с тобой, и скоро мы будем вместе.

Она направилась к выходу, не обернувшись. Панас Дмитрич сел простреленной задницей на стол, иначе бы просто потерял равновесие. Сердце, замершее на несколько мгновений, теперь навёрстывало упущенное. В дверях Тамара чуть не столкнулась с Буравиным. Тот будто бы даже смутился.

- Здрасьте, - сказала она.

- Добрый день, - галантно произнес он, выпуская девушку из помещения.

Николай Николаич подошел к председательскому столу, хотел что-то сказать, но промолчал, увидев состояние Котеночкина.

- Вы… - попытался сформулировать мысль Панас Дмитрич, - вы тоже её видели?

- Разумеется, - улыбнулся Буравин. – Очень эффектная молодая женщина. Вы, такое чувство, не в своей тарелке. Вам нехорошо? Может быть, я не вовремя? Помешал?

Вполне логичным на месте Буравина было подумать, что он стал невольным свидетелем каких-то не совсем благоразумных и не являющихся достоянием общественности, отношений.

- Нет, - выдохнул Котеночкин, - пожалуй, что нет.

Взгляд его всё еще был расфокусирован, а мысли плясали в задорном хороводе под польку или кан-кан.

Тамара умерла шесть лет назад, когда Котеночкин покорял целину. Она осталась в Москве, хотя рвалась с ним. Договорились, что в первую зиму обоснуются мужчины, а весной к ним присоединятся жёны и боевые подруги.

В феврале на железнодорожной станции она увидела, как маленький пацан, которого вела за руку бабушка, поскользнулся и упал на пути прямо под приходящий поезд. Она среагировала первой, быстрее всех мужчин, прыгнула на рельсы и вытащила пацанёнка. А сама не успела, поезд протащил её около сорока метров. Она очень любила детей. Своих у них с Панасом не было и уже не будет. Котёночкин прилетел, как только смог, но на это ушло почти двое суток, и единственный ритуал прощания, который им был позволен – поцелуй в лоб.

- А кто она? – спросил Буравин.

- Моя жена… - всё еще не вынырнув из накрывшей пучины, ответил Панас Дмитрич.

Буравин молча налил из графина стакан воды и подал Котёночкину, что оказалось весьма кстати. Панас Дмитрич выпил в два глотка, и эта вода словно оказавшись вдруг живой, постепенно вернула его к реальности.

- Молоденькая, - с некоторым удивлением отметил Буравин, но Котёночкин никак не прокомментировал это, и он продолжил, - Мы закончили на том, что вам есть с чем обратиться.

- Ах, да, точно, - произнёс Панас Дмитрич. Голос, как и самообладание, возвращался к нему. – Не уверен, что этот вопрос так уж необходимо решать через министерство, но нам не хватает машин. Не успеваем вывозить. Потеряем хлеб.

- Сколько нужно? – по-деловому спросил Буравин.

- Двадцать грузовиков на пять дней, - отрапортовал Котёночкин.

- Постараемся устроить, - кивнул Николай Николаевич. – Не обещаю, но, думаю, если по Краснодару поскрести, и не то можно найти. Я как раз собирался туда ехать, на месте переговорю с людьми, думаю, не откажут.

Котёночкин дал в распоряжение Буравина Победу с водителем, и распрощавшись, плюхнулся в кресло. Предстояло о многом подумать, да хотя бы просто прийти в себя.

Сады произвели на Андрюшу неизгладимое впечатление. Сотни и тысячи яблонь, груш, персиков стройными рядами уходили к горизонту, как солдаты невидимого полководца в походном строю.

Ещё были вишни и черешни, отдельно – ореховая роща. Самые масштабные площади занимали виноградники. Григорий Рубашко, главный агроном, был заядлым виноградарем, а потому долго и подробно разъяснял все тонкости и особенности: сначала основными вехами на камеру, а потом в красках и, не чураясь крепкого словца, делал пояснения в приватной беседе.

С одной стороны, под виноград отводили самую каменистую почву, которую в Кубанских степях ещё нужно было поискать, а с другой – верхние гронки на каждой лозе срезали, чтоб вся влага и питательные вещества достаточно наливали ягоды по низам.

- Мускат Гамбургский, - только успевал указывать Рубашко, - а это Арени, Саперави, Американская лоза, Мерло.

Андрюша поинтересовался, куда идёт виноград.

Рубашко в ответ обещал дать им попробовать «конечный продукт». Звучало, как угроза, но Подкова с радостью согласился и внёс дегустацию в распорядок дня в графу «ужин».

К усадьбе вернулись после обеда. Рубашко откланялся, сказав, что ему ещё нужно успеть побывать в каждой из полевых бригад, и укатил, поднимая пыль.

В это время из усадьбы вышла Анастасия Романовна.

Андрюша радостно помахал ей рукой.

- Анастасия Романовна! – улыбнулся он. – А что вы делаете сегодня вечером?

Ассистентка профессора, казалось, не сразу его заметила, она шла, имея весьма задумчивый вид.

- Что, простите? – почти уткнувшись в кинематографистов, наконец вернулась в реальность она.

- Говорю, что хотел бы взять у вас интервью, - произнёс Андрюша, - для фильма разумеется.

И он извиняясь-вопросительно посмотрел на Подкову. Тот кивнул.

- У меня? – как будто даже опешила Настя, - интервью?

- В планах было взять у профессора, но, боюсь, не выйдет, - хмуро произнёс Подкова.

- Я пока не знаю, - ответила Настя. – Мне здесь делать по всей видимости больше нечего. Раскопки заморожены, экспонаты временно стали вещественными доказательствами, а научный руководитель вообще разрублен пополам.

И Настя снова нахмурилась.

- Поэтому, если я больше не понадоблюсь следствию в качестве свидетеля, то собираюсь выехать в Керчь, на некрополь, куда мы и собирались с профессором изначально. Похоронами будет заниматься университет, все необходимые распоряжения уже даны, так что я вряд ли ещё чем-то могу быть полезной.

- Можете! – с жаром сказал Андрюша. – Я, может быть, только благодаря вам заинтересовался археологией. Мне всё-всё интересно, и я даже выпросил для этого десятиминутку в новом киноальманахе.