- Эх, Володя, - заговорил Шмуглый, - молод ты ещё. Всему тебя учить надо. Туго с коровами – налегай на свиней! Был тут на свиноферме – очумел – да они толще меня. А в колхозной столовой поди не питаются. Вон, у Комаровой, десять поросят от свиноматки и прирост по полкило в день. Свинарник-то небось хороший у нас, европейский. Я там ночевал даже как-то, когда дюже устал с полей.

Вообще Шмуглый не как-то ночевал в свинарнике, а регулярно, когда Настасья дежурила, и это тоже беспокоило Котёночкина. Не то, чтобы он ревновал к Настасье, хотя она была видная баба, скорее считал в целом такое поведение не в полной мере соответствующим должности главного инженера. Если невмоготу, ну сношайтесь вы дома. Дома правда у Шмуглого была жена, и она, наверняка не одобрила бы такое времяпрепровождение супруга. Отчего-то Котёночкина накрыла такая злоба на этого мордатого профанатора, что даже зуб заболел.

- Федот Борисович, - вдруг строго спросил председатель, - а сколько тракторов у нас сейчас на ремонте в РТС?

- Так это, - растерялся Шмуглый, - согласно плану…

- А план где?

- Так это, - повторился Шмуглый, - разрабатываем…

- Вы его, Федот Борисович, с апреля разрабатываете. И кого-то чему-то учить собрались? А с трубами что?

- Так это, - совсем загрустил Шмуглый, - ничего…

- А обещал, что в нужном количестве к пятнадцатому июля достанешь.

- Гарантировали, - подтвердил Володя.

Шмуглый метнул злобный взгляд на Подаксиньевика.

- Вот что я вижу, Федот Борисович, - вновь взял слово председатель, - Настасья попросила механический поильник свиньям – и трубы нашел, и схему, и людей. Молодец, хвалю. А то, что женщины, пенсионерки, по сорок лет отдавшие колхозу, с вёдрами к колодцам по сто раз на дню ковыляют, так то хрен с ним, так? Жил хутор без водопровода и канализации и ещё сто лет проживёт, да?

- Нет, не «да», Панас Дмитрич, – поднял глаза Шмуглый. – Сказал, что достану трубы, значит достану.

- Больше не задерживаю, - кивнул председатель.

Шмуглый поднялся, взял под козырёк и вышел. В окно было слышно, как он шёл, насвистывая, в сторону столовой. А что, посовещался, теперь можно и чаю выпить.

Панас Дмитрич посмотрел на Володю. Тот предпринял последнюю попытку:

- Панас Дмитрич, вы же знаете, какие нам свинарники от «Победы» достались. Я ж когда увидел этих голодных свиней, подумал, их специально не кормят, готовят к свиным боям, как гладиаторов в Древнем Риме. Я ей руку тяну, а она мне чуть ухо не оттяпала. Натурально на дверцу прыгает, как баран таранит. И полдела ведь – корма достать. Сам свинарник – стропила гнилые, крыша вот-вот рухнет. Хорошо, этой зимой ветра не как в прошлом году, поспокойнее…

Котеночкин вздохнул.

- Всё правильно говоришь. Раз хозяйство у нас комплексное, то и внимание нужно уделять всему в равной степени. Но жизнь, она ведь штука непредсказуемая. И тот на вершине, кто правильно реагировать умеет, а ещё выше над ним тот, кто предугадать может. К этому и стремимся. Видишь, как этот год закуролесил – никто не планировал, а вот что вышло. Так что с кормами разберемся, наладим, так сказать, первичный порядок. А потом возьмёмся за строительство. Читал я где-то, у Овечкина что ли, хороший пример был. О том, как человек одевается. Сначала исподнее, потом брюки, затем сапоги, пиджак. И с хозяйством так же. А то натянешь сапоги, а потом, поверх них ни трусов, ни штанов не наденешь. Так и с животноводством «Побединским», да и наше «Знамя Кубани» в этом недалеко ушло, скота почти нет, а тот, что есть, никуда не годится. Так что давай сперва, обмозгуй, что малой деньгой можно подремонтировать на эту зиму, утеплить, подшаманить. Заодно увидим, как с приплодом дела пойдут, какая перспектива обрисуется. И под это дело будут тебе на следующий год бюджеты.

Котёночкин вопросительно посмотрел на Подаксиньевика. Тот молчал. Понимал правду председательскую, но чувствовал себя проигравшим, что ли.

- Це-ле-со-об-раз-ность, - по слогам проговорил Панас Дмитрич. – На том и стоим.

- Панас Дмитрич! – крикнула из соседнего помещения Ксюха. - Приехали!

Ксюха как-то раз услышала, как Панас Дмитрич рассуждал, что неплохо было бы обзавестись громкой связью для удобства, чтоб ей не бегать туда-сюда с докладами, и поняла это по-своему. Теперь она не заходила в кабинет, а кричала из соседней комнаты. Такая вот громкая связь.

- Пойду встречать гостей, - поднялся Котеночкин.

- Никуда не годится, - сделал вывод профессор Вайцеховский, вылезая из грузовика, - форменное безобразие.

Он осторожно выбрался из кабины ЗИЛа, успев прокатиться на двери, как на карусели. Потом раскинул руки в стороны, словно собираясь обнять весь мир, хотя гримаса на лице вполне отчётливо сообщала, что никого он обнимать не собирается. По крайней мере, не в этой вселенной и не в обозримом тысячелетии.

Затем Вайцеховский положил руки на ягодицы и начал вращать тазом, делая особый акцент на движении вперёд. Туда-сюда, туда-сюда.

С водительской стороны выпрыгнул шофер, молодой парень в кепке набекрень и с любопытством наблюдал за профессором.

- А ты бы не пялился, а сам бы размялся, - укоризненно бросил Вайцеховский, - лучшая профилактика простатита. Особенно с твоей сидячей профессией. Два-три года, и всё, инструмент нерабочий. Жена уйдёт. Соседка за солью не заглянет. В тридцать лет импотент. Да, незавидная у тебя судьба, мальчик.

Водитель решил не связываться с нерадивым пассажиром, и рад был, что прибыли в пункт назначения. За час езды от Краснодара наслушался всякого.

Профессор Вайцеховский заведовал кафедрой археологии МГУ, был доктором наук и вообще видным деятелем. Одет был в светлый льняной костюм и пробковый шлем, который не снял даже в кабине грузовика.

- Ты, мальчик, так водишь, что будь у меня три шлема, я б их все надел, - сказал он на выезде из Краснодара.

- Я не мальчик, мне двадцать пять, - ответил шофёр.

- Я бы этим не гордился, а всячески скрывал, - прищурился Вайцеховский.

Это был единственный диалог, в дальнейшем шофёр молча крутил баранку, а профессор высказал всё, что он думает о мироустройстве в общем и о краснодарской жаре, в частности.

Вайцеховский был высок, почти метр девяносто, худ, и за общее сходство во внешнем образе с литературным персонажем, коллеги за глаза называли его Поганель. Именно так, через «о», ибо характер…

Навстречу ему вышел Панас Дмитриевич Котёночкин.

- Профессор, рад приветствовать вас на нашей земле. Надеюсь, хорошо долетели?

- Так долетел, словно из Москвы в седле добирался. Как будто в коридоре турбулентности длиной в тысячу километров прогулялся. Даже такая оказия не миновала.

И он показал жёлтые капли на своих белых штанах.

- Пока я стряхивал, и самолет тряхнуло. Так-то. И вообще, могу с уверенностью сказать: насколько «Ил» прекрасный самолет, настолько Симоньян – отвратительный пилот. Я бы на его месте вообще не представлялся по громкой связи с такими навыками пилотирования или называл бы чужую фамилию, чтоб не позориться.

Вайцеховский пожал протянутую Котёночкиным руку, прищурившись посмотрел на него, внимательно разглядывая, ища подвоха.

- Вы мне этого джигита специально дали? – спросил он, кивнув головой в сторону шофёра, не стесняясь его присутствия. – Если да, то, когда до Керчи поедем, я бы попросил другого.

Профессор Вайцеховсий оказался в колхозе «Знамя Кубани» не случайно, хоть к вручению Ордена Ленина никакого отношения не имел. Зимой руководство района приняло решение укрупнить колхозы. В «Знамя Кубани» влились «Память Ильича» и «Победа». Котёночкина для проформы, конечно, позвали и спросили его мнения, и даже дали высказаться.

- А как быть с тем, что за «Победу» за два последних года мы внесли государству шестьсот центнеров пшеницы, и за «Память Ильича» ещё триста. И это только хлебопоставки. А ещё на семена давали. Что, получается, эти сто тонн мы теперь вроде как сами себе должны будем? Или простим всё, и черт с ними, с дебиторскими задолженностями?