Марьяна попыталась встать, но боль и общая слабость не позволяли ей рассчитывать на успех. Она попробовала ползти, но это было еще менее выполнимым. Тогда она покатилась, разрождаясь громким стоном каждый раз, когда вес тела оказывался на травмированной руке. Ссадины появлялись на лице с каждым новым оборотом вокруг оси, всё тело кололи жёсткие травинки, корни деревьев, ботва и чёрт знает, что ещё. Один раз она вкатилась лицом в лягушку или жабу. Теперь Марьяна совсем не понимала, где она, далеко ли от дома и наджно ли её укрытие. Одно знала наверняка – тут отлежаться не выйдет, потому что след катящегося человека слишком заметен даже в темноте и даже для столетнего деда.

Вокруг было тихо. Может быть, чёртов старик упал с крыльца и убился? Слишком красиво, чтоб быть правдой. Марьяна попыталась подняться хотя бы на колени. Очень медленно, очень осторожно и максимально беззвучно. Рука ныла и саднила, а больше всего её пугал тремор, очевидно, сопровождающий болевой шок. Ну и черт с ним, руку можно вправить, зашить, срастить, если она выберется отсюда, а для этого нужно мобилизовать всё, что у неё осталось.

Марьяна видела чуть меньше, чем ничего. Глаза слезились и определённо воспалились от попавшей туда земли и грязи, а до этого – яичных внутренностей. По злой иронии – готовить Марьяна очень не любила – из лица получилась своеобразная котлета в панировке. Зато ей удалось встать на колени. Так она и будет продвигаться. Шажок, другой, снова правой и опять левой. Пока есть хоть один шанс на спасение, она будет за него цепляться.

- Ай, - вскрикнула она, напоровшись коленом на кусок вкопанной в землю рабицы. Проволока впилась под кожу, хоть там и было очень тесно от не покидающего липкого страха на грани ужаса. Поясницу прострелило, она оказалась вдруг чужой и далекой, намекая, что дальше держать эту разожравшуюся шестидесятикилограммовую тушу не намерена. Марьяна в изнеможении завалилась на бок. Удача продолжала ей сопутствовать – перед самым лицом красовалась средних размеров куча собачьего дерьма. Марьяна отвернулась и по-червячьи отползла. Сейчас в темноте, лёжа один на один с огромным звёздным небом, пытаясь восстановить дыхание, она вдруг поняла, что в пылу побега, после ряда занимательных кульбитов совсем потерялась в пространстве, и не знала, в какую сторону ей двигаться. Возможно, она сейчас поползет обратно к дому, прямо в лапы старого чудовища. Нет, лучше уж сдохнуть, утонуть в реке, до которой она так и не добралась, попасть под машину, выбравшись, наконец, на дорогу, но только не обратно в плен к чудовищу.

Марьяна прислушалась. Тишина. Ни Светки, ни старика, ни рыбаков. Хотя как будто бы голоса, и вроде даже детские, она услышала, но приглушённые, далекие и в её положении недостижимые. Кричать было нельзя – вероятность того, что её услышат рыбаки была ничтожной, а вот старый урод – наверняка, стоит ей произнести хотя бы слово. Нет, нужно двигаться, ползти, карабкаться.

И Марьяна покатилась. Это было на удивление легко, значит она катилась под уклон, значит, к реке, значит от дома, а не к нему. Это умозаключение придало сил, и Марьяна ускорилась. Рука, если о ней не думать, не досаждала. Перекат, ещё один, и ещё. Жёсткий кустарник больно впился в бок. Она успела сообразить, что окажись он чуть выше, она бы осталась без глаза. Сердце колотилось, в голове сплошная каша. Нет, стрессоустойчивость явно не её конек. А может быть, ну его, это всё? Может, отлежаться здесь? Вдруг она уже достаточно далеко от дома, и старик не отважится искать её? Но вообще-то он не похож на пугливого, а скорее наоборот, в его положении нечем было рисковать и нечего бояться. Он точно пойдёт по её следам, возможно, он уже здесь, в двух шагах, наблюдает за её мучениями, гнида. Тогда она будет драться. Как бы ни был он крепок, ему сто лет, в три раза больше, чем ей. Нужен один точный удар, точный и сильный. Никаких угрызений совести, даже если она его убьёт. Возможно, она даже испытает радость от этого.

На один короткий миг ей даже захотелось, чтоб старик её обнаружил. Она будет сопротивляться, она даст ему бой.

Чьи-то сильные руки с крючковатыми пальцами из темноты ухватили её за ключицы, сдавив до нестерпимого больно. Затем одна рука перехватила за волосы, а вторая начала бить по лицу. Марьяна успела подумать сразу три мысли, одну за другой. Первую – что желания нужно формулировать точнее, вторую – что её никогда в жизни не били так много, как за последние сутки. А главную – что Светка спаслась, убежала, возможно, прямо сейчас она просит пьяных рыбаков-бизнесменов прийти на помощь девушке, попавшей в лапы жуткого маньяка.

Только им нужно поторопиться. А ей продержаться.

Марьяна потеряла сознание.

Машинный двор был обнесён высоким тёсовым забором. К воротам, закрывавшимся разве что на ночь, вела пыльная грунтовая дорога.

Велосипед Лиды был весьма проходимым, но даже на нём не доставляло большого удовольствия добираться в эту обитель механизаторов и машин.

На воротах стоял пузатой наружности вахтёр, необычайно подвижный для своей комплекции. Вообще, он был не столько толст, сколько несуразен – очень широкие плечи и, соответственно, спина, очень узкий таз с маленькими ягодицами и коротенькие ножки. А спереди выдающийся живот.

Вахтёра звали Митька, хоть ему было уже за сорок, но по имени-отчеству – Дмитрий Денисович – его никто никогда не называл. Митька был не просто вахтёром, а вахтером при деле. Он командовал гремучей цепью, которую натягивал в дневное время, опуская для въезда или выезда машин.

Сначала Митька пробовал навязывать свои порядки, выносил из будки стул, садился на него, сложив руки на груди, не опуская цепь, пока водитель не вылезет из кабины и не предъявит ему путевой лист. Это продолжалось недолго, примерно до обеда первого рабочего дня, пока Головко не поехал за щебнем. Головко был вдвое крупнее Митьки, и каждая посадка-высадка из кабины для него была сродни подвигу. Как обычные люди надевают на себя костюм, так Головко надевал на себя кабину ЗИЛа.

- А ну, туды тебя в амбар, - заорал он, - открывай ворота! С ударением на «а», зычно и весьма угрожающе пробасил он.

Митька не шелохнулся. Головко посмотрел на него настолько злобно, насколько позволяло его лицо.

- Ваш путевой лист, - равнодушно крикнул Митька.

Головко высунул в окно бумажку.

- Не вижу, - пожал плечами Митька.

- Так очки купи! – рявкнул Головко, - кротовья твоя морда!

Митьке не понравилось непочтительное обращение, и он отвернулся.

Головко вытянул руку с путевым листом, но это не приблизило его к цели, а рука чуть не застряла.

- На, смотри! – заорал он.

- Не вижу, - придерживался выбранной линии поведения Митька.

Головко хотел крикнуть, что это не его проблемы, но выходило ровным счётом наоборот – если ничего не менять, Митька, сидя на стуле продолжит вырабатывать трудодни, а он, шофёр высшей категории, запорет наряд. Шумно вздохнув, Головко резко сдал назад, выкрутил руль влево и газанул вперед, чуть не похоронив под колесами Митьку вместе со стулом.

Если Митька и обделался, то вида не подал, но может быть именно поэтому со стула не встал. Большое колесо ЗИЛа оказалось в нескольких сантиметрах от его сапога.

- На, смотри! – повторил Головко и вновь вытянул ручищу, надеясь сунуть путевой лист прямо в ненавистную физиономию вместе с кулаком.

Митька внимательно ознакомился с бланком и опустил цепь. Но с тех пор, как видел подъезжающую машину, вставал со стула и прохаживался, будто бы разминаясь, делая вид, что просто так совпало.

И вот сейчас, когда к воротам подъехала Лида, Митька крепко задумался о том, как ему быть. Опустить цепь он не мог – велосипед девушки не числился среди техники колхозного гаража. А если не опустит цепь, девчонка не проедет. Зря, получается, такой путь проделала. Ситуация складывалась патовая, и Митька принял единственное разумное в его понимании решение – предоставил инициативу гостье.