- Семён Ильич! – обрадованно произнес Котёночкин. – Сколько лет, сколько зим!

- Панас Дмитрич! – воскликнул Семён Ильич. – Я как узнал, что тут председательствуешь, сам вызвался в командировку. Знал, что где ты, там материала ого-го. Такие кадры не подводят!

- Семён Ильич Подкова! Заслуженный киноработник. Режиссер с большой буквы «Р». Лицо Ростовской киностудии. – Представил его остальным Котёночкин.

Подкова в свою очередь показал рукой на оставшегося незамеченным человека, который с трудом вылезал из коляски. Делал это неуклюже, но, кажется только потому, что был завален атрибутами кинопроизводства – кофрами, чехлами, коробочками и ящичками.

- А это Андрюша, мой ассистент, оператор, сценарист, будущий режиссёр. Вот такой, – Подкова поднял вверх указательный палец, - мировой парень! Я его с Одесской киностудии переманил. Он ведь оператор, талантище, так кадр ставит – глаз не оторвёшь. Пришлось пообещать полную свободу творчества, и ничего, что у нас документальное кино, оно советскому человеку может быть даже роднее и ближе.

Мировой парень снял очки, и подошел к остальным. Он, очевидно смущался такого пышного представления и был ещё совсем молод, на вид не дашь и двадцати.

- Андрей, - представился он.

Мужчины пожали друг другу руки. Андрей посмотрел на Настю и засмущался ещё сильнее, покраснел и отвернулся.

Панас Дмитрич взял инициативу в свои руки.

- Это профессор Аркадий Евграфович Вайцеховский, - представил он Поганеля, - почтил нас своим присутствием. Вернее, не нас, а курган, чудом оказавшийся на нашей земле. А это Семён Ильич Подкова, заместитель директора Ростовской киностудии. Мы с ним знакомы ещё по целине, приезжал к нам в совхоз корреспондентом, репортаж делать.

- Тот самый Вайцеховский! – воскликнул Подкова, - да вы что? А я же слежу за вашими открытиями! Ваша работа про городища на Днепре – ух и сильная. Жаль, мы про вас фильм тогда не сняли.

Кажется, Подкова быстро раскусил профессора. Котёночкин уважительно покачал головой и даже позавидовал прозорливости товарища.

Вайцеховский принял комплимент как само собой разумеющееся.

- Да, жаль. Про шахтеров сняли. Про трубопрокатичков сняли. Про виноделов сняли. Про железнодорожников два фильма только в этом году сняли. Про колхозников – без счёта. А про археологов – ну да, зачем…

Котёночкин улыбнулся. Об этот камень не одну косу сломать придётся.

- А снимем! – парировал Семён Ильич. – Вот возьмём и снимем прямо здесь, на раскопках. Плёнки у нас с запасом. С сюжетами тоже, думаю, проблем не будет. Снимем же? – поинтересовался он у Андрюши.

- Обязательно снимем. Про таких археологов как не снять?

И он украдкой посмотрел на Настю. Наткнулся на ответный взгляд и обезоруживающую улыбку, быстро отвернулся и залился густой краской.

- Лучше бы, конечно, в Керчи, там некрополь солидный и пейзажи фактурнее, - почесал бородку Вайцеховский, - но с вашим братом, киношниками, надо быть начеку. Вам спуску дай, только вас и видели. Потому снимайте здесь, может что путное и выйдет. Только всё отснятое согласовать с кафедрой в обязательном порядке. Я за вас краснеть не собираюсь!

И он направился к кабине грузовика, где придремал шофёр. Звонко хлопнул ладонью по водительской двери, отчего тот чуть не подпрыгнул.

- Мальчик, всю жизнь проспишь, а она стоит того, чтоб в неё хоть иногда просыпаться.

Шофер спросонья хотел дать адекватный ответ, но вновь промолчал.

Археологи уехали к кургану.

- С дороги, может, позавтракаете? – спросил Котеночкин у Подковы. – Шашлычок, коньячок, салатик, квас.

- От коньячка не откажусь, - рассмеялся Подкова, - а тебе, оператор, - он повернулся к Андрюше, - только квас. «Длань, держащая камеру, да тверда будет» - процитировал он кого-то из коллег по цеху.

- Ищущий да обрящет, алчущий да откушает, - парировал Андрюша.

- Интеллигенция, - подмигнул Котеночкину Подкова, - что с них взять?

День обещался быть насыщенным.

Марьяна вышла из машины, даже для себя неожиданно громко хлопнув дверью. Вообще, ей не хотелось этого делать, железный кузов давал хоть какое-то чувство защищённости, пусть иллюзорную, но безопасность.

Теперь тьма подступила. На юге темнеет мгновенно, и Марьяна не смогла для себя точно определить, когда она перестала видеть очертания дома.

Ночь наполнили сверчки и цикады.

Где-то ухнул филин.

А лучше бы зажёгся фонарь. На соседнем столбе, в другом конце тупиковой улицы, он горел, ярким конусом отвоёвывая у тьмы кусочек света, однако на ближайшем лампа была разбита.

Марьяна сделала несколько шагов, как будто пробовала кубанскую землю на ощупь подошвами кроссовок.

- Витя! – громко крикнула она и ощутила беспокойство.

А что, если её мужа сожрал Кубаноид, который прячется в темноте, и теперь он знает, что Понаех был не один, с ним жена, и она теперь совсем одинока, беззащитна и готова вот-вот закричать от страха?

По забору кто-то прошёлся, наверное, кошка. Слишком грациозно для собаки и слишком много конечностей для петуха.

Марьяна решила, что самое время включить фонарик на телефоне. С отсутствующей сетью это единственная его полезная функция. Осветила забор – никого. Прошлась по нему рассеянным светодиодным лучом, обнаружила дырку в рабице, через которую пролез Витя. Аккуратно протиснулась внутрь. Ну теперь всё, мысленно обругала себя она, если кто-то поджидает её в доме, она вряд ли сможет быстро выбраться. Дура обыкновенная, одна штука.

- Ты здесь? – спросила она в темноту.

Ответа не последовало, но периферийным зрением Марьяна заметила будто бы чью-то голову над забором, разделяющим этот участок с соседним. Осветила фонариком – показалось.

Вспомнились сразу все фильмы ужасов, которые ей довелось посмотреть. Старые заброшенные дома, подвалы, мертвяки, ужасного вида чудовища и монстры, человекоподобные и паукообразные, Пеннивайз и Фредди.

Но она понимала, что самое страшное чудовище – человек. Какой-нибудь непримечательный мужичок с поехавшей крышей. Почти нормальный, но живущий в своём мире, в котором человеческая жизнь ничего не стоит. Сколько таких историй она читала в новостях – не счесть.

Ага, вот и дверь. Ну и дом, конечно. Старый, разваливающийся, покосившийся, мутные окна, зияющие деревянные раны в глиняных стенах или из чего там они сделаны. С другой стороны, разве могло Вите по наследству достаться что-нибудь путное?

Марьяна толкнула дверь рукой. Та жалобно заскрипела, открылась, дверной косяк чуть не открылся вместе с ней. Заходить решительно не хотелось.

- Вить, уже не смешно! – негромко произнесла она.

Прошло уже больше сорока минут с тех пор, как он оставил её в машине. А если ему стало плохо? Если инфаркт или инсульт? И он лежит сейчас в углу, без сознания или вообще мёртвый? Марьяна одной этой мыслью разогнала все страхи и решительно вошла внутрь. Дом состоял из небольших сеней и двух комнат – первой, со столом и печью, и второй, с кроватью и четырьмя окнами. Ни одной комнаты с лежащим Витей не было. Дом совершенно пуст. Марьяна ещё раз обошла его вдоль всех стен и вышла обратно наружу. Воздух на улице был несравненно приятнее на вкус.

Нужно обойти участок. Марьяна шарила лучом фонарика, как прожектором с вышки по охраняемой территории тюрьмы. Освещал, правда он всего полтора-два метра вперёд, так что Марьяне пришлось потрудиться - участок был достаточно широким – метров тридцать, и спускался к реке.

- Витя! – крикнула она изо всех сил. Добилась даже как будто бы эха, но не внятного человеческого ответа. Никто из соседей не крикнул ей «заткнись, дура!»

Здесь его определённо не было, и это означало только одно – он попёрся к реке. Пока всё не обследует, не успокоится, а если там местные рыбаки организовали мостик для кладки, наверняка захочет нырнуть оттуда и искупаться. Как ребёнок, право слово, ни чувства времени, ни ответственности за свои поступки, ни заботы о других. До реки было не меньше двухсот-трёхсот метров, и Марьяне очень не хотелось пробираться туда по высокой траве в кроссовках. Не хватало только исцарапать все ноги, и в таком виде потом красоваться на пляже.