И, налегая на педали, покатила обратно в Динскую.

Иван тепло смотрел ей вслед.

А за его спиной во все глаза пялился Витяй. Да это же его бабушка, Лидия Антоновна. Сомнений быть не могло. Но только она умерла в пятьдесят девятом, девятнадцатилетней, совсем ещё молодой, толком и не успев побыть Антоновной, так и оставшись для всех хохотушкой Лидой. Она тогда только родила дочь – маму Виктора, а воспитывала ту уже тётка, старшая сестра Лиды. А тут живая. Что, и это какой-то спектакль? Так заморочиться с достоверностью – моё почтение!

Вообще, ещё в детстве это было не очень постижимым для его ума – бабушка, а на фото совсем молодая девчонка, а другой она побыть и не успела…

Витяй сел на землю, обняв колени руками. Если человека долго бить, в какой-то момент он перестает чувствовать боль. Если ему, как из шляпы фокусника, одно за другим предъявлять чудеса, он начнет воспринимать их, как должное. Виктора никто не бил, поэтому физически он чувствовал себя сносно, а вот пищи для ума оказалось с избытком. Поэтому он просто сидел и смотрел на виляющий зад собственной бабушки, крутящей педали велосипеда. Ну бабушка. Ну умерла давно. Что такого? А это, наверное, дед. Он тоже умер, но недавно. Бывает. А зад у ба и вправду отменный.

Иван направился к дому – одеться. Вдалеке поднялся пыльный след, что означало пятиминутную готовность. Генка уже наведался в гараж с путевым листом и едет обратно. Генка работал водителем на железнодорожной станции в Краснодаре, но Иван убеждал его перебраться в колхоз. По сравнению с твёрдым железнодорожным окладом, здесь всё было менее стабильно, но вырисовывалась перспектива. Котёночкин явно вёл колхоз в правильном направлении, а значит и доходы колхозников должны были стать солидными. Иван даже поговорил с председателем на этот счёт, и Панас Дмитрич обещал сразу посадить новобранца на только поступивший с завода «пятьдесят первый» ГАЗ. Правда, Генка говорил, что свой ЗиС не променяет ни на что, но он в жизни столько всего наговорил…

Тем более, что Панас Дмитрич сразу определил, что каждый вновь вступивший в колхоз член, даже такой двухметровый городской щёголь, как Генка, получит в пользование двадцать пять соток против положенных пятнадцати. Сошлись на том, что в рамках шефской помощи станция выделила Генку и ещё двух водителей колхозу «Знамя Кубани» до конца уборочного периода. Колхозу лишние руки, крутящие баранку, Геннадию – испытательный период, колхоз посмотреть и себя показать.

Генка на эти два месяца перебрался к Ивану. Рано утром он мотался в гараж за машиной, потом возвращался на хутор, подбирал местных колхозников и с полным кузовом преимущественно баб ехал к усадьбе и в поля. Первые несколько дней Иван утром ходил с ним, но потом Генка сказал:

- Ты, брат, не обижайся, но с твоей ногой только марафоны бегать. А с вечера выходить, чтоб к утру в гараже быть – я на такое не подписывался! Так что сиди лучше дома – тебе лишние полчаса над учебниками почерепить, а мне опять же прогулка в одиночестве, твои шутки не слушать всю дорогу.

Генка кривил душой – на самом деле именно его рот почти не закрывался, а Иван дорогой больше слушал, молчал и думал.

На том и сошлись.

К выгоревшему забору Ивана начали подходить хуторские колхозники – здесь, на крайнем участке, и была остановка Генкиного ЗиСа.

- Остановка «Чёртовы кулички!» - громко декларировал каждое утро Генка и опускал борт грузовика.

Иван Акимович Никаноров вышел из дома, на ходу застёгивая рубашку. День обещался быть длинным.

За его спиной угрюмо наблюдал эту киношную идиллию Витяй.

В это самое время председатель колхоза «Знамя Кубани» Панас Дмитрич Котёночкин уже сидел за рабочим столом, разглядывая ежедневник. Душа рвалась в поля, ягодицы остужали пыл, прилипнув к стулу. В одну из них, правую, он был ранен в сорок четвёртом, досталось и тазобедренному суставу. Нет, он не бежал от врага, получив пулю в задницу. Благодаря ретивости комдива и несогласованности в командовании армии их полк, проскочив линию фронта, оказался в глубоком тылу противника и попал под артиллерийский и пулемётный обстрел совсем не оттуда, откуда ждали. И теперь, хоть и спустя добрых четырнадцать лет, к дождю зад сильно ломило, а на засуху он протяжно ныл. На походке это практически не сказывалось.

Кабинетом помещение можно было назвать весьма условно – стен было всего три, а вместо четвёртой стояли шкафы, отделяющие его угол от владений главного агронома и бухгалтера.

На столе Панаса Дмитрича красовалась лампа с зеленым абажуром и чернильница, а на самом углу тарахтел маленький жестяной вентилятор.

Пути колхоза «Знамя Кубани» и Панаса Дмитриевича Котеночкина пересеклись как-то внезапно и вдруг. Колхоз не всегда был передовым в районе – все послевоенные годы он выдавал результаты ни шатко ни валко, ни в одной сводке не поднимаясь в первую половину. Сменялись председатели, но к росту количественных и качественных показателей, условий труда и качества жизни колхозников артели это не вело. Пока три с половиной года назад председателем не назначили его предшественника, Николая Николаевича Буравина. Весной пятьдесят пятого тот пришёл в колхоз, и началась другая жизнь. Началась не сразу, по первой шла трудно, со скрипом, но уже к осени стало понятно, что артель встала на верную дорогу.

Буравин прибыл из Москвы, из Министерства, где заведовал каким-то отделом. Он в первых рядах тридцатитысячников направился «к земле», личным примером показать, вдохновить и направить. Буравин был высоким, стремительным, волевым человеком, при том глубоко разбирающимся во всех аспектах колхозной жизни. Он тут же взвалил на себя всю тяжесть председательского бремени и даже чуть сверху. Замкнул на себе все вопросы, от среднего количества блох на отдельно взятом растении капусты, до отправки самолётом сверхплановых огурцов на Камчатку.

Дело своё Буравин знал, был строг и требователен, не боялся ответственности, но, как известно, у всего есть обратная сторона – так устроен мир. Будучи твёрдым и инициативным, Ник Ник решительно не терпел этих качеств у подчинённых. Никаких споров, никакого своевольства или собственных мнений – всё это выводило Буравина из себя. Он не брал выходных, отпусков и больничных. Сколько раз его пытались отправить в санаторий, но даже у районного начальства ничего не вышло. С теми вообще отдельный разговор – даже в крайком Буравин почти не обращался, сразу через голову, в Министерство. Что уж говорить про райкомовских секретарей. Зайдёт в правление и требует властным тоном всё, что ему нужно. Не связывались, терпели, хоть и поскрипывали зубами.

В колхозе это привело к тому, что все главные – агроном, инженер, зоотехник, заведующие фермами, бригадиры – были безынициативными, безропотно выполняющими функцию манекенами. С одной стороны удобно – сидеть за такой широкой спиной, но с другой-то каково, а? Случись что с Буравиным, всё, баста, карапузики, приехали.

Так и жили. Медленно, но верно, шли вверх. С районом кривой паритет и соглашение о невмешательстве, внутри колхоза – видимость демократии. Буравин решил, правление собралось и утвердило. Так и жили до минувшей осени.

Но то ли затосковал председатель прошлым летом, то ли ещё что приключилось, однако решил он в Пластуновской кусочек Москвы организовать – филиал, так сказать. Начал строить дом. Не дом, дворец. Три машины дагестанского камня привез вместе с дагестанцами-шабашниками, сезонными строителями. За свои, конечно, деньги, но тем не менее. Купил ЗИМ, тоже за свои. Можно было и Волгу за колхозные – председателю по номенклатуре положена, но ЗИМ ему хотелось больше. На Волгах каждый второй в крае катается, да и очередь, если по государственной линии, а чтоб без очереди, это двигать кого-то из соседей придётся, обидятся. А ЗИМ вот он – пошёл да купил, коли деньги есть. И третьим шагом – положил асфальтированную дорогу от правления к строящемуся дому. Не к фермам, не к гаражу, не к яслям и школе. Даже не на главной улице, не захотел он там жить, облюбовал участочек в гектар на берегу реки, посадил ивы и платан, чтоб вечером под ним газету читать. Назвали дорогу «председательской милей», за глаза, конечно, но только по ней кроме ЗИМа и грузовиков со стройматериалами никто не ездил – незачем было.