И только сейчас он понял всю бесполезность затеи – одной рукой ему никогда не передёрнуть затвор. Судьба, и так не благоволившая ему, иронично усмехнулась. Пистолет в руке, из которого нельзя выстрелить. Генка давил второй рукой, глазному яблоку, кажется, пришёл конец.

Но кто сказал, что из пистолета нужно стрелять, что он бесполезен сам по себе? И Иван с размаха впечатал оружием в висок Генки.

Тот обмяк, навалившись всей своей тяжестью на Ивана.

Последним, что Иван увидел, были закатившиеся глаза физиономии бывшего друга.

А потом наступила темнота.

***

Гера сидел в третьем ряду на месте тридцать два. Соседнее, тридцать третье, должен был занимать его отец, Лихоимов-старший, но утром он только отмахнулся – я к колхозу отношения не имею, нечего мне там, безногому калеке, делать. Тогда Гера очень обиделся на отца за это – как, нечего? Неужели он стыдится своей инвалидности?

Но сейчас, когда начался этот ужас, Гера, хоть и был напуган, вместе с тем был очень рад тому, что уступил отцу. Сам-то он, допустим выберется, а вот батю в такой давке точно бы не вынес. На сцене творился бардак и вакханалия, шишки из правительства бочком протискивались в сторону выхода, но выход в этот раз был для всех един, и он оказался закрытым. Люди кричали, люди плакали, люди пытались глотнуть хотя бы немного свежего воздуха, но паника редко позволяет мыслить трезво. Однако Гера, хоть и был человеком весьма и весьма молодым, но при этом хладнокровным, к тому же в период обучения в Краснодаре стал членом ДОСААФ.

- Если не можете выйти, пригнитесь! – выкрикнул он, стараясь помочь. – дышите через ткань!

Его тонкий юношеский голос тонул в общем гаме. Совсем рядом с Герой совершенно спокойно стоял кинооператор и продолжал снимать. Что это было, слабоумие или отвага, Гера сказать не мог, но пример этого человека, который был совсем немногим старше него, придал ему решимости.

Герману стало очень стыдно. Ведь это он в порыве душевной слабости под покровом ночи неделю назад попытался поджечь дом Никанорова. Он любил Лиду и ничего не мог с этим поделать, но вёл себя недостойно, как капризный мальчишка, трусливо и подло. Он мог запросто оставить человека без дома, а если внутри кто-то был, то тогда Герман Лихоимов, всегда мечтавший стать героем, выросший на примере фронтовика-отца, превратился бы в убийцу. И сейчас, при виде того, как бушует огонь, он вдруг понял, что надо делать.

Две недели назад он был здесь на «семейной» экскурсии. Старший брат его матушки Евгений Кузьмич, а для всех просто Кузьмич, недавно, к удивлению многих, и своему, пожалуй, тоже, был назначен заведующим в только построенный дворец культуры. При каждом удобном случае и в любой дискуссии он этим козырял примерно так: «А есть у вас свой дворец? Вот то-то же! Так что не указывайте, как мне жить и работать!»

И вот когда между реками бахвальства почти трезвого Кузьмича наученный Гера сделал замечание, что огнетушители по правилам должны быть в зале, прямо на стенах вблизи выходов, тот принял это как личное оскорбление и смертельную обиду, и простил «юного зазнайку» исключительно по-родственному и в последний раз»!

- У меня за сорок пять лет стажа ни одного пожара не было! Так-то! – насупился он. – Ведь у кого пожары случаются? У бе-за-ла-бер-ных! А я пре-ду-смо-три-тель-ный, я их не допускаю! А огнетушители там, в подсобке, - махнул рукой он, - и ничего с ними не сделается!

Теперь Гера знал, что делать. Он закрыл лицо рубахой, и бросился к сцене, благо двигаться в том направлении дураков не было, перепрыгнул через ожесточённо дерущихся мужчин и юркнул в сторону подсобных помещений, для чего пришлось опуститься на четвереньки. Трудные времена рождают сильных людей, а он, Герман Лихоимов – сильный, и он не отступит!

Никому не пожелаешь ощутить себя гостем в собственном теле. Марьяна изо всех сил пыталась обуздать окончательно растерявшийся мозг, она была напугана, загнана в угол, она находилась на грани паники.

И прямо сейчас наблюдала, как Майя, отстранившись от мерзкого старика, с любопытством разглядывала его. Тот, боясь пошевелиться, чтоб не разрушить этот миг наивысшего счастья, стоял столбом, не позволяя угаснуть её аромату на своих губах. Марьяна нашла в себе силы на брезгливость. Он был жалким – потратить всю жизнь на ожидание этого? Это не большая и великая любовь сквозь года, это… это… Марьяна даже не могла найти определения противному, извращённому чувству.

- Ты сделал то, что я тебя просила? – строго спросила она. – Нашёл мою могилу?

Старик с трудом разлепил губы и глухо пробормотал:

- Да. Это было непросто, там совсем рядом проложили дорогу, теперь на этом перекрёстке часто дежурят дэпээсники. Приходилось работать ночью и маскировать раскопки.

Марьяна чувствовала, что Майе совершенно неинтересны оправдания старика.

- Я смогу найти место? Кости там? – делово поинтересовалась она.

- Я проведу… - Начал было он, но наткнувшись на её мгновенно ставший строгим взгляд, запнулся. – Да. В том же месте. Отсюда через поле, потом по мосту через реку и вдоль лесополосы. Я забросал яму ветками, чтоб не бросалось в глаза. Дотуда удобнее доехать на велосипеде, у меня есть…

- Молчи, - перебила его Майя. – Достаточно!

Побитой собачонкой старик замолк и уткнулся взглядом в пол. Майя сменила гнев на милость.

- Ты всё сделал правильно, - улыбнулась она. – И я помню, что обещала вознаградить тебя. Моя благодарность тебе понравится. Опустись, мой мужчина.

Она плотоядно улыбнулась, и ужас накрыл Марьяну. Неужели они сейчас будут трахаться?! Она не позволит сделать этого со своим телом. Если б уметь просто остановить своё сердце силой мысли…

Старик опустился на дряхлые артритные колени, и теперь они были почти одного роста. Майя вновь приблизила лицо к его морщинистой роже, нос к носу, глаза в глаза. Вдохнула спёртую вонь вековой затхлости, исходившую от его жёлтой, хрупкой кожи. Ну ей-то, наверное, такое даже в удовольствие с учётом возраста, а вот Марьяну вырвало бы, будь у неё тело. Но тела, увы, больше не было.

Майя медленно поднесла ладони к ушам старика, держа его голову в своих руках, как самое ценное из возможных сокровищ, погладила по вискам, по щекам, подбородку. Марьяна будто в рукавицах, не чувствовала прикосновений, но его кожа наверняка напоминала пергамент. Майя медленно, почти нежно, подняла руки обратно к вискам.

- Ты мой, и всегда будешь моим, - ласково прошептала ему в ухо она. – Но ты так и не смог там, в прошлом, сделать всё, как я тебя просила. - Майя чуть отстранилась, а затем сделала то, чего Марьяна никак не ожидала, и что повергло её в ужас. Она изо всех сил сдавила ладони, и голова старика просто лопнула. Старые хрупкие кости черепа не выдержали напора, а эта тварь очевидно была нечеловечески сильна даже в её теле. Лопнувшие глаза и сплющенный мозг держали куски черепа с редкими жиденькими волосёнками, выступая в роли органического клея. Так дети ломают надоевшее папье-маше. Вся эта мерзость между ладонями не давала её рукам сомкнуться. Как она вообще проделала это, когда одно порваны связки плеча и рука сломана в локте, Марьяна не хотела даже думать. Впрочем, она боли не чувствовала.

Майя поцеловала торчащий между большими пальцами кончик его носа, и разжала хватку.

- Это всё, что я могу для тебя сделать, - просто и безэмоционально сказала она. Марьяна чувствовала, что новую хозяйку её тела больше не заботит этот старик. Совсем.

Длинное сухощавое тулово с кровавым месивом вместо головы ещё несколько секунд стояло на коленях горизонтально прежде, чем завалиться набок, на старые грязные половицы. Марьяна так долго об этом мечтала, но когда действо было свершено, причём её собственными руками, вместо ликования охватило ошеломление, леденящий ужас.

- Тебе нравится? – вдруг спросила она, и Марьяна поняла, что обращаются к ней.