- Пожарных вызвали? Там люди горят! – собирался прикрикнуть на них он, но вышло невнятное мычание, однако он так выразительно вращал глазами, показывая на дверь, что смысл несказанного дошёл до них в полном объёме. – А ну помогать!

Дважды повторять не пришлось, и если гардеробщица Евдокия была чистейшим воробушком, то буфетчица из Титаровки оказалась вне прилавка настоящей бой-бабой. Иван не сомневался, что она и сама прекрасно справилась бы, но не сачковал и навалился в полную силу, пусть её и оставалось чуть. Ухватившись за один край, они ловко оттащили пианино с прохода, и буфетчица рванула к двери. Швабры не поддавались – с той стороны напирали.

- А ну отойди от двери! – гаркнула она.

Давить перестали, и она проворно двумя руками вынула из дубовых ручек с резными бронзовыми набалдашниками сначала злосчастную кочергу, а следом и швабры.

Двери распахнулись и в коридор хлынула людская масса вместе с клубами густого чёрного дыма. Кашляя, задыхаясь, отхаркиваясь, измождённые человеки с искажёнными лицами вываливались один за другим. Первопроходцем выступал Шмуглый, упавший к её ногам, и благополучно растоптанный последователями до обморочного состояния.

- Все на выход! – заорала буфетчица внутрь, предусмотрительно прижавшись к стене, чтоб не создавать препятствия эвакуируемым.

- Лида! – хотел выкрикнуть Иван, но вышло только неразборчивое «Йи-ха», как мог бы кричать ковбой из солнечной Айовы, которую грезил догнать и перегнать Полянский.

***

Андрей стоял за киноаппаратом, не отдавая себе отчёта ни в происходящем, ни в собственных действиях. Пожар продолжался всего несколько минут, но актовый зал был полностью в дыму. Дышать стало почти невозможно, он чувствовал ожог дыхательных путей, гортань опухла, в голове помутнело, Конвас тарахтел. Отравиться продуктами горения – плохая смерть, подумал он. Плохая и глупая, совсем не героическая о которой он отчего-то мечтал. Андрюшу пошатнуло.

Он видел, как прижавшись к стене неподалеку от выхода, стояли столичные и краевые шишки, скинув пиджаки, дыша через намоченные рубахи – у них-то в отличие от всех остальных были графины с водой. Светлое пятно - Полянский - уже на коленях, остальные тоже не возвышались гордыми монументами.

Байбаков пытался организованно раздавать воду.

За спиной Андрюши кузнец Панасюк барабанил в дверь запасного выхода, но даже его богатырской мощи было недостаточно.

В сгущающемся чаду различать происходящее становилось сложнее с каждой секундой. Всё, что он мог – запечатлеть этот ужас для потомков на случай, если им удастся спастись, и плёнка не сгинет в общем пожаре. Бесполезная работа маленького человека, который полностью отдавал себе в этом отчёт.

Мимо него проскочил какой-то шкет, забрался на сцену, в самый эпицентр пожара и скрылся в дыму.

Андрюша отчётливо понял, что не хочет умирать. Не сегодня.

***

Он слышал, как мать звала его домой. Будут шаньги, только из печи, и парное козье молоко. Жаркий летний вечер манил остаться здесь, на поляне, с друзьями, доиграть в салки, а потом броситься в холодную реку с обрыва, сбежать от этой жары и зноя. Солнце припекало нещадно, зря он не послушался мать, и не надел картуз. Лицо жарило так, что побудь он ещё полчаса на солнце, и превратится в негритёнка на потеху одноклассникам и друзьям.

К нему вернулся разум в ту самую секунду, когда Майя отправилась в будущее, покинув тело Насти, резко, как по щелчку. Заслуженный председатель колхоза «Знамя Кубани», только что отмеченного высшей государственной наградой, валялся на деревянных мостках сцены, а на нём, пытаясь удержать, пыхтели два Семёна, Маврин и Подкова. Панас Дмитрич снова стал собой в самый неожиданный момент.

- Угомонись, Панас! Да что с тобой? – рычал секретарь райкома.

А что с ним, Котёночкин не знал. Кроме того, что вокруг бушевал пожар.

- Я в норме, - выдохнул он, - отпустите!

Подкова сидел на его ногах, Маврин пытался держать руки. В голове Котёночкина отчётливо всплыла картина последних дней, и он ужаснулся – как кино, которое смотришь со стороны, но в котором играешь главную роль, и роль эта сугубо отрицательная.

Панас Дмитрич тупо и ошалело смотрел на то, что натворил. Две сотни людей оказались заперты в огненной ловушке, и даже если не сгорят, отравятся углекислотами. Человеку послабее вряд ли удалось бы вынести этот моральный груз, но Котёночкин был человеком дела – что под силу, исправит, за остальное ответит.

- Ленин! – выкрикнул Панас. – Уберите Ленина!

Подкова бросил недоумевающий взгляд на него и на Маврина.

- Там боеприпасы! Не дайте загореться! Рванёт! – и лягнул Подкову ногой. – Сёма, всё, слезь с меня!

Маврин умел соображать быстро, и потому мгновенно переключился с председателя на вождя. Подкова, всё ещё не понимая, что к чему, поспешил тем не менее, на помощь. Получалось, что Ильич схватил за голову Ильича, а Котёночкину с Мавриным достался пьедестал.

- Нужно спустить его в зал, подальше от огня! – бросил Панас Дмитрич, навалившись плечом на пьедестал.

Подкова тем временем уже катил к ступеням гипсовый бюст. Нос вождя первым покинул композицию, стесавшись о половицы.

В этот момент распахнулась двустворчатая входная дверь, люди рванули из зала, топча друг друга, а в зал в обмен ворвался поток воздуха, разгоняя, питая, будоража бушующее пламя.

Ливень прекратился настолько внезапно, что впору было уверовать в потусторонние силы или божественное провидение. Будь Спирин хоть чуточку поэтом, он сравнил бы резкое прекращение осадков с взмахом катаны, рассёкшей стену дождя на до и после. Но он не был даже прозаиком, поэтому подумал о том, что там, наверху, наглухо довернули вентиль запорного крана.

Выглядело это и вправду сюрреалистично – вот ливень стоит сплошной стеной, а вот последние капли все вместе сделали одновременное ба-бах, и наступила оглушительная тишина.

Спирин в первые секунды не понял даже, что случилось. Стянул с себя шлем, ошалело огляделся по сторонам – дождя не было. Вода кругом была, но с неба она больше не лилась, а тучи в небе, такие густые и тяжёлые ещё несколько мгновений назад, вдруг стали истончаться, редеть прямо на глазах, обещая самое позднее через минуту подарить людям краешек солнца. Спирин не был главным специалистом в вопросах естествознания, но даже он понимал, что так не бывает.

Однако же было.

Зуд деятельности, и без того толкавший его хоть к какому-нибудь движению, проснулся с новой силой. Сам он вряд ли мог завести мотоцикл, но по крайней мере теперь видел, куда ехать, и на самом малом ходу мог бы перемещаться из одной точки в другую. А другой точкой в эту минуту была хата механизатора Никанорова. Спирин чувствовал, что там сейчас разворачиваются события, которые определят судьбы многих знакомых и, чего греха таить, кажется, ставших не чужими ему людей. Осталось только найти менее покалеченного человека, знакомого с водительской культурой и правилами Дэ Дэ.

Из окна чайной высунулся мужик. Всех и вся подозревающим взглядом осмотрел резко синеющее небо, затем уставился на Спирина, сидящего в люльке мотоцикла посреди дороги. Да, тот выглядел подозрительно, но так пялиться?

Спирин узнал его – это один из местных оперов, звали его Серёжа, а фамилии Спирин предпочитал не запоминать, если эти фамилии не Колобков, например. Этот Серёжа, очевидно, работал под прикрытием, присматривал за окрестностями, но делал это слишком топорно, и привлекая к себе внимание, как если бы его метод был от противного.

Спирин уставился на него в ответ. Игра в гляделки продолжалась секунд десять, и Спирин не выдержал.

- Сергей, не могли бы вы подойти сюда?

Выглянувшая голова юркнула обратно в чайную.

«Спугнул» - с досадой подумал Спирин. До чего же ранимыми были местные опера. Может, следаки покрепче? Но было бы невероятной удачей встретить сейчас ещё и кого-нибудь из следователей.