Наконец, старик встал. Шарк. Шарк. Шарк…

Загорелась лампочка в патроне, висящая над столом-козлами. Похоже, это был единственный свет, и в нём морщинистое лицо старика выглядело гораздо более зловещим.

Марьяна попыталась сменить положение на сидячее, но вышло не очень. Старик медленно подошел к ней, наклонился, для чего ему пришлось опереться о пол руками, будто готовясь к отжиманиям. Его лицо было теперь совсем близко. Она пахло табаком и смертью. Марьяне очень хотелось надеяться, что не её.

Старик схватил её и усадил спиной к стене. Марьяна чувствовала, что днём это далось ему намного легче, а сейчас даже дыхание этого урода было прерывистым, он как будто напрягал весь организм при каждом вдохе, а на выдохе издавал мерзкий свист, как проткнутый надувной матрац или камера от колеса БелАЗа. Старик отошел на шаг и остановился критически осматривая, как художник перед только что созданным шедевром.

- А ты красивая, - наконец сказал он. – Будь я лет на семьдесят моложе, разложил бы тебя прямо на этом столе.

Марьяна предпочитала отмалчиваться. Ещё не хватало, чтоб он воплотил свою угрозу в жизнь и умер на ней.

- Тебя как звать-то? – спросил старик. – Я - Гена, но можешь звать меня Геннадий Васильевич.

В животе Марьяны предательски громко заурчало.

- Жрать хочешь? – спросил старик. Пока в разговоре участвовал только он. Действо напоминало первое свидание юноши и девушки, на которое девушка не пришла.

Старик взял лампу и направил в лицо Марьяны, как следователь на допросе. Оставалось только зажмуриться, что она и сделала.

- Знаешь, что я тебе скажу? – старик причмокнул, собираясь делиться опытом. – Ты ведь, небось, думаешь, вот, подруга по несчастью сбежала, помощь приведёт, да? А на шум пришли дровосеки, вспороли волку брюхо, а оттуда и бабушка, и Красная Шапка, и демократия, и новый айфон, как из мешка деда Мороза. Только это совсем другая сказка.

И старик поднялся, скрипя «шарнирами» подошёл, ухватил Марьяну за ноги. Ей захотелось извернуться, разбиться в лепёшку, но любым способом лягнуть этого омерзительного деда, однако, разум говорил, что сил осталось совсем немного, и тратить их нужно сразу все, и только тогда, когда действительно представится шанс. Противный скрипучий внутренний голос шепнул ей, что вчера и был тот самый шанс, и она его благополучно упустила.

Геннадий Васильевич потянул её за ноги так резко, что Марьяна не удержалась и ударилась затылком о пол. Было больно, но боли в теле накопилось так много, что эта, новая, просто растворилась. А потом он потащил Марьяну волоком, за ноги, через всю комнату. Прядь волос зацепилась за половицу, и была выдрана с корнями. Марьяна вскрикнула, но старик не обратил на это внимания. Таким же образом они пересекли вторую комнату, и выбрались на порог. Марьяна изо всех сил напрягла шею, но все же несколько раз ударилась головой о ступеньки. Успела подумать, что хуже было бы, тащи он её лицом вниз.

Добрались быстро. Она узнала крыльцо – это был соседний дом умершего деда. Дом, который принадлежал Вите (и ей тоже, как нажитое в браке имущество) уже четыре дня. Что ж, с новосельем, горько подумала Марьяна. Хорошо, что здесь хотя бы не было ступеней.

Старик дотащил её до дальней, печной, стены комнаты, на которой, разумеется, не было окон.

- На три ближайших дня это твой новый дом, - прокряхтел он, - а чтоб ты не надумала нас покинуть, я тебя немного наряжу.

С этими словами он потянулся куда-то в угол и взял оттуда цепь с кольцом на одном конце и с железным хомутом на другом. Ему пришлось повозиться – старые артритные пальцы были уже не так послушны, но в итоге справился. Теперь Марьяна была практически прикована к печи за ногу.

- Три дня, и всё закончится. Будешь хорошо себя вести, я не буду тебя бить. Будешь паинькой, получишь воды. Не проронишь до завтра ни звука – утром получишь колбасы.

Марьяна кивнула.

Она надеялась на то, что, когда Светка приведёт помощь, они догадаются обшарить соседний дом. Уж тогда она будет орать, как никогда в жизни. А сейчас нужно вести себя тихо, чтоб старик не надумал засунуть в неё кляп. Человек может вытерпеть многое, а если он – женщина, то практически всё. Эта мысль, как слабый огонек прокопчённой лампады, не давала провалиться ей во тьму отчаяния.

- Ах, да, - сказал старик из другой комнаты, - чтоб убедиться, что мы правильно друг друга поняли, тебе нужно взглянуть кое-на что.

Он вернулся с холщовым мешком. Старинным, впитавшим в себя всю пыль мира и тлетворный запах веков.

- На вот, - старик открыл мешок.

Из него выпала голова Светки. Лицо её было перекошено гримасой ужаса, глаза выпучены, рот зашелся в предсмертном крике. Марьяна зажмурилась. Смотреть на это было выше её сил.

- Надеюсь, мы друг друга поняли, - прокряхтел старик, уходя.

Марьяна не знала, сколько просидела так, зажмурившись, но, когда открыла глаза, Светка все так же таращилась на неё. Голова лежала на боку, и было похоже, будто подруга по несчастью укоризненно склонила голову в немом упрёке.

Вот теперь Марьяне стало по-настоящему страшно и больно. Вся горечь, что была в ней, выплеснулась наружу. Она зарыдала.

Дождь зарядил в полночь и не думал заканчиваться. Все полевые работы встали в самое неподходящее время. Тяжёлые капли громко барабанили по жестяным оконным отливам, их монотонная дробь проникала прямиком в мозг, будто и не было в недавно окрашенных деревянных рамах никаких стекол. Панас Дмитрич изучал потолок, но делал это не очень внимательно. По его взгляду непонятно было даже, осознаёт ли он, что перед ним потолок, а не что-то другое.

Он лежал на больничной койке. Лежал, как и подобает больному, спокойно, не доставляя хлопот персоналу. Совсем не как находящийся на соседней кровати следователь Спирин. Тот периодически стонал, звал сестру, просил пить. Но у Спирина, было много переломов, а у Котёночкина – ни одного. И, справедливости ради, это Котёночкин сбил Спирина, а не наоборот.

Внезапно глаза Котёночкина наполнились осмысленностью, как-то мгновенно и вдруг, и будь в этот момент поблизости Андрюша с кинокамерой, такая метаморфоза была бы очередной его творческой удачей. Котёночкин рывком сел, но перед глазами всё поплыло, и с не меньшей стремительностью он опустился обратно на подушку. Наученный горьким опытом, вторую попытку предпринял в гораздо более плавном ритме, повернул голову набок, увидел, что соседняя койка занята, затем посмотрел в окно – прямые, жирные струи дождя размывали пейзаж из яблонь и забора в больничном дворе. Но за окном определённо был день, хоть и не самый погожий.

Панас Дмитрич попробовал вспомнить предшествующие события и в полной мере не смог. Пред глазами стояла Тамара, но Котёночкин не был уверен, видел он её до аварии или уже после.

Он очень медленно, так, как если бы его голова была аквариумом, из которого нельзя было расплескать ни капли, поднялся с кровати и подошёл к лежащему Спирину.

Тот был без сознания, бледен, выглядел весьма болезненным, весь в бинтах, с правой ногой на вытяжении. Да уж, этому досталось несравнимо больше. И больше всего грызло Панаса Дмитрича осознание того, что он к этому причастен. Да что там – он в этом виновен.

В это время в коридоре послышались приближающиеся шаги и несколько негромких голосов – один что-то рассказывал другому. Ещё через несколько секунд в дверях палаты оказалось двое мужчин – один невысокий, коренастый, в белом халате, его Котёночкин узнал сразу – главврач Петухов, эскулап, как он есть, а второй высокий в светлом чесучовом костюме и широкополой шляпе, блестящих лакированных туфлях, как киноактёр вестерна, вне площадки не вышедший из роли ковбоя. Память хотела было подвести Котёночкина, но не решилась, и в голове всплыло – Полянский!

- Панас Дмитриевич Котёночкин, председатель колхоза «Светлый путь», - взял инициативу в свои руки Петухов, - Дмитрий Степанович Полянский, председатель Совета Министров.