Тварь стояла в дверном проёме.

Она уже мало походила на человека, бледно-серая, цветом кожи не сильно отличавшаяся от простыни, со впалыми щеками и выпирающими скулами, но главное – с ужасными, бездонными черными глазами в пустых глазницах, в которых напрочь отсутствовали зрачки. Она вся стала несуразной, непропорциональной и постоянно меняющейся, с искажёнными пропорциями.

Витяй собирался прямо сейчас нанести решающий сокрушительный удар, но не мог пошевелиться, парализованный. Лицо твари опять изменилось, теперь в нём проступили другие черты, азиатские. От красавицы Насти не осталось ничего, кроме разве что сосков, смотревших прямо на него, но о них Витяй сейчас думал в самую последнюю очередь. На шее, на простенькой короткой верёвке висела монета. Тварь потянула к нему руки.

Витяй попытался отступить, но вышло только оступиться, и он завалился на спину, больно приложившись сначала лопатками, а следом затылком, и чуть не выронив камень. А тварь всё продолжала тянуть к нему руки. Этого не могло быть, однако они становились намного длиннее, чем возможно иметь человеку по конституции, природе и законодательству. Отвратительные, с узловатыми локтями и такими же мерзкими пальцами-червями они тянулись к его лицу. Кривые, чёрные, слоящиеся ногти, жёлтые пергаментные ладони, окутанные смердящим облаком.

- Зайдёшь, малыш? – вдруг подмигнула она.

У Витяя свело желудок сильным неконтролируемым спазмом, скрутило, как канат. От холода и сырости ноги онемели, а грудная клетка будто впала, сдавив лёгкие, не позволяя дышать.

Уродливые руки коснулись щёк, холодные и липкие, как присоски, но в них было столько силы, что Витяя подняло, как на тросах.

- Это тебе не нужно, - с укором сказала тварь, посмотрев на камень в его руке, и та сама вдруг разжалась, выронив единственное орудие.

Тварь втащила его в дом, и бросила, как куклу, на пол.

- Настырный ты, - произнесла она.

От неё прозвучало, как комплимент. Витяй лежал и смотрел в потолок, не совладавший со стихией, протекающий по всей площади. Ему суждено умереть сегодня в доме, который через шестьдесят лет получит в наследство. Он никогда больше не увидит жену, не сможет сказать ей самых главных слов. Тех, сформулировать которые он так и не смог, когда был рядом.

- Я. Убью. Тебя… – прохрипел он.

- Боюсь, что нет, - склонила голову тварь. – Но и я не буду убивать тебя. Хоть ты и жалок, но ты мне нужен. Пока.

И она осклабилась, неестественно растянув рот с редкими жёлтыми зубами.

Витяя словно молнией шарахнуло. Точно! Она ни за что не причинила бы ему вреда. Он нужен ей, чтобы поменяться местами во времени. И если он сейчас сможет умереть раньше, чем это случится, её переход сорвётся. Наверное. Всё это звучало как совершенно дикая и абсурдная теория, но единственным способом понять, верна ли она, он мог, только убив себя.

Кажется, тварь тоже начала что-то понимать. Она бросилась к нему, как человекоподобный паук и схватила за шею.

- О, нет, - прошептала она Витяю в самое ухо, - я не позволю тебе поранить себя, малыш. Осталась минута, может две. Тебе придётся потерпеть и полежать смирно.

Эта сука лизнула его прямо в ушную раковину, язык холодный и шершавый, слизнем полез внутрь, отчего Витяя обязательно вырвало бы, будь чем.

Но он ясно увидел в её глазах и другое, то, что она тщетно пыталась скрыть… испуг? Непонимание?

Что-то шло не по её.

- Ну же! – зло прорычала тварь в предвкушении чего-то, что никак не наступало.

Ну, если хочет – получит. Единственное, что Витяю было ей предложить – его монета. Он разжал руку. Это движение не ускользнуло от твари, и она попыталась перехватить её, выбить монету, явно не ожидая от измождённого хлюпика такой прыти. Но она просто не видела его за покерным столом, стерва, и за столом для пинг-понга тоже! Самыми быстрыми руками Химок, Сходни и Зеленограда за просто так не нарекают!

Витяй коротким движением ткнул свою монету ей в грудь. Он хорошо помнил, как его шарахнуло тогда, в её могиле, настолько хорошо, что при одном воспоминании почти физически ощущал этот удар.

Сейчас тряхнуло сильнее, причём обоих. Витяй выпал из длинных крючковатых рук и отлетел к дальней стене. Тварь задёргалась, как вытащенная из воды рыба в руках рыбака, извиваясь, она трансформировалась, мерцая, преображалась во что-то нечеловеческое в человечьем обличье. Силуэт окаймлялся тысячей крошечных протуберанцев, возможно это было оптической иллюзией – Витяю оказалось совсем не до этого, он боролся за жизнь, даже если с виду просто лежал без чувств.

Тварь подняла руки вверх и начала истончаться, становиться всё прозрачнее, подёрнулась едва заметным дымком, как из откупоренной бутылки шампанского. Витяй мог только наблюдать, не в силах даже пошевелиться. Он видел, как тварь разделялась. Настя, вернее её тело, начинала походить на себя, бледную слабую, сильно потрёпанную, но реальную девушку из плоти и крови. И Майя, мелкая кривоногая скуластая уродина с хищной ухмылкой, тоже собиралась в свой целостный образ. Одна становилась всё более реальной, другая же почти совсем исчезла.

Витяй осознал вдруг, что это и есть конец. Он попытался, но ничего не вышло. А может быть, так всё и должно было случиться? Пропала злость, отступала боль, все тревоги, волнения, первобытный ужас, сковавший его, уходили. Оставались только блаженная пустота, покой и бесконечная, умиротворённая безмятежность. Веки смежились. Стало темно и тихо.

Колобков был оптимистом, заядлым и безоговорочным, что в его случае являлось решительным терапевтическим ответом профессиональной повседневности. В целом район никогда не ходил в фаворитах краевых криминальных сводок, но и без дела следаки не сидели. Однако самая натуральная серия убийств была из ряда вон, за его служебную практику такое приключилось второй раз. Про первый он предпочитал не вспоминать.

Другим качеством после врождённого оптимизма, который выражался в вечно довольном и улыбающемся лице, было природное чутьё. Оно в свою очередь воплощалось в отсутствии лишних телодвижений, когда этого не требовалось. Зато, когда требовалось, он шёл напролом всё с той же, почти всегда совершенно неподходящей ситуации улыбкой.

Той самой, которую увидел Генка, равнодушно стоящий у окна в коридоре ДК. Поверх улыбки на него пялились внимательные глаза, взгляд цепкий, почти сверлящий. Неприятный тип, как его мгновенно охарактеризовал Генка.

- А вы чего не там? – поинтересовался Колобков, мотнув головой в сторону входа в зал.

- Не хочу, - пожал плечами Генка, внешне спокойный и невозмутимый, но на полнейшем внутреннем взводе. Работа закипела, ничего уже нельзя было отмотать назад, как какую-нибудь киноплёнку, и эта нахлынувшая эйфория, когда от тебя ничего уже не зависит, ты можешь только делать, что должно, предвкушая развязку, охватила его целиком, руководила каждый действием, каждым жестом.

- Допустим, - улыбаясь, согласился Колобков. – А это чего у вас?

- Где? – не поняв, спросил Генка.

- Вот, на руке. Кровь что ли?

Сбитые костяшки действительно были в крови, причём на обеих руках. Генка подумал, не спрятать ли их? Но его собеседник явно не был простым обывателем, от него ментовщиной за версту несло. Теперь уже не поможет.

- Она, родимая, - согласился он. – Носом пошла, еле остановил. Потому туда и не иду, чтоб людей не пугать понапрасну.

- Позволите взглянуть? – протянул руку Колобков.

- На что взглянуть? На руки? – нахально прищурился Генка. – Вы что же, рабочих шофёрских рук никогда не видели?

- А вы шофёр? – впился, как клещ, Колобков. У-у-у, шельма!

- Допустим, шофёр, - с вызовом бросил Генка. – А вы кто?

- А я, допустим, начальник следственного отдела прокураторы Динского района, - как-то даже выпрямился вдруг Колобков. – Поэтому позвольте взглянуть на ваши руки. Вытяните их вперёд.

Этого ещё не хватало. Ну и чего они все липнут к нему, как мухи на мёд?