Зал притих, никто не мог предложить внятных альтернатив.

Маврин заметил вдруг, как сидящий с краю Колобков дёрнулся, услышав что-то, метнул взгляд на дверь, превратившись в само внимание. Потом аккуратно встал, и стараясь не привлекать внимания, буквально выскользнул из зала.

***

Ивану давно не было настолько плохо. Рука болела так, как ничто и никогда прежде, даже злосчастное колено. Тогда на палубе он просто потерял сознание, сейчас, увы, не мог себе этого позволить. Хотелось взвыть, расчесать, выскоблить, да хоть отпилить её к чертям собачьим. Голова перестала быть мозговым центром и ощущалась просто тяжёлым шаром на плечах. Левая рука, перетянутая ремнём, была в брезентовой краге. В правой он держал топор. Редкие прохожие шарахались в стороны, кто-то наверняка прямо сейчас звонит в милицию. Ивану было всё равно, он просто должен успеть.

Остановился, зажал топор между ног, и непослушными пальцами попытался раздвинуть веки, чтоб видеть хоть что-то. Наверное, в таких случаях врачи могут делать какие-то разрезы, чтоб уменьшить опухоль, но ему приходилось надеяться только на себя. Кроваво красная пелена перед глазами – единственный доступный фильтр для коммуникаций с внешним миром. Вытер рукавом лицо и ухватил топор обратно. Он уже на площади перед дворцом, осталось совсем чуть-чуть, и он сможет отдохнуть.

Всё лечится. Ногу ему собирали из весьма печального «стартового набора». Но, кажется, в этот раз особый случай. Нужно просто шагать вперёд. Ивана повело, и он чуть не упал. Нельзя – потом просто не поднимется, это ясно, как день. Случившееся в последние несколько суток вывернуло его наизнанку, растрепало, как тополиный пух на ветру, так что собраться в прежнюю личность уже вряд ли когда-то удастся. Случившееся в последний час сделало его другим физически, и это тоже необратимо.

Он не человек, он инструмент, а инструмент не должен чувствовать боль, угрызения совести, терзания. Он должен быть эффективным. Там, где устаёт металл, несгибаемый человеческий дух преодолевает всё.

Мотоцикл бросил ещё на прилегающей улице. То, как он вообще смог им управлять, было отдельным подвигом в череде прочих. Больше, наверное, никогда не сможет. С противоположной стороны из-за угла ДК вышел Генка, озираясь по сторонам, как озираются маргиналы, задумавшие противоправное. Его друг из прошлой жизни, с которым они всегда были по одну сторону любой драки. Друг, с которым вряд ли когда-нибудь пожмут друг другу руки. Теперь это просто человек, которого нужно остановить. Не было злости или ярости, не было желания отомстить, хотя именно Генка сделал с ним всё это, крепкий, здоровый чёрт.

Тот напоследок ещё раз оглядел окрестности и скрылся внутри дворца культуры. Что ж, иного выбора, кроме как идти следом, у него нет. Сапоги, что весили в тонну каждый, куртка, которая вместе со штанами давно уже стала его второй, дублёной, кожей, краги и топор. Вот и все его союзники.

«Кто не валяется в грязи, тот не свинья в поисках желудей», вспомнил он придуманную отцом восточную мудрость, и пошёл ко входу. Генка в её власти. Отличный парень, примерный коммунист, образцовый шофёр, которому просто не повезло.

Иван крепче сжал топорище и захромал через площадь к парадному крыльцу.

***

Витяй решительно двигался за белым силуэтом, преодолев уже два поля и лесополосу между ними. Движение – жизнь, и это всё, что у него осталось. Сейчас он даже с некоторой теплотой вспоминал своё недавнее бестелесное состояние. Джинсы, как две трубы, облегали ноги, сковывая подвижность. Кроссы, удобные для поездки на дальняк, оказались совершенно не приспособленными для круглосуточной ходьбы по пересечённой местности в условиях тропического ливня, давно уже приобретя неопределённый гарево-болотный оттенок, с налипшими комьями грязи и земли, превратились в тяжеленные культи.

Переставлять ноги становилось всё труднее, последние капли жизненной энергии покинули ещё на окраине станицы. Витяя успокаивало только то, что эта тварь вынуждена идти в схожих условиях, и сил у неё вряд ли больше.

Он понимал, куда она направляется – обратно к дому его деда. Очевидно, собирается оттуда махнуть в его время, ведь именно там её ждет тело Марьянки. От одной этой мысли он закипел и обнаружил в себе жалкие ошмётки сил. Ненависть во все времена была хорошим топливом свершений. Он догонит её и убьёт прямо здесь, в поле. Засунет её башку в заболоченную стерню, и задушит, но не позволит причинить хоть каплю вреда его жене.

И ещё эта странная встреча с Иваном. Тот был одновременно возбуждённым, но при том хладнокровно спокойным, каким его успел узнать Витяй. Смирившимся с судьбой, признавшим фатум, что ли. Дед был сильным, гораздо сильнее его, Витяя. Он был примером, не кичащимся, не бравирующим, возможно, даже не осознающим этого, просто живущим так. Витяй был другим, ну и что? Быть собой – высшая ценность, другими пусть будут другие. Рука, сжимающая монету, была твёрдой, словно Витяй получил немного дедовской силы через рукопожатие. Это было прощание, он не сомневался в этом.

- Стой, мразь! – что есть сил крикнул Витяй в белую спину, но вышел едва слышный сдавленный кашель. Он споткнулся и упал на четвереньки. Ладони утопли в грязи, чуть не потерял в ней монету. С трудом поднялся, пытаясь перевести дыхание. Да уж, он слабел с каждой минутой, и вряд ли сможет справиться сейчас даже с молнией на джинсах, если захочет помочиться, не говоря уже про ведьму.

Но даже если ему суждено сдохнуть здесь, с чем он уже почти смирился, он должен сделать всё, что оставалось в его скромных силах. Витяй вдруг отчетливо начал понимать выражение «нечего терять».

И ещё один шаг.

А вот и гравийка, ведущая на хутор. Метров четыреста, и он у цели. Белый силуэт был ровно на половине пути к дедовскому дому. Витяй попробовал побежать, но снова чуть не растянулся, и оставил эту затею. Единственно разумным было просто переставлять ноги, давно уже ставшие чужими ходулями, механически, пытаясь держать хоть какой-нибудь ритм, и не дать голове отключиться. Туман всё плотнее окутывал сознание. Тело медленно отказывало, переставая слушаться, сделанное из ваты, как самодельный настольный снеговик-поделка из беззаботного школьного детства.

Новый шаг.

Витяй выставил вперёд руки, чтоб убедиться, что они ему ещё принадлежат. Струи воды быстро смывали с них грязь. Все в ссадинах и кровоподтёках, дрожат, как у заправского алкаша – так себе зрелище. Башка закружилась, и он вновь чуть не свалился в грязь. На карачках двинулся в сторону дороги – по ней идти оказалось сподручнее, пусть и выйдет несколько дольше.

Почувствовав под ногами гравий, Витяй будто бы вдул банку энергетика, настолько легче давался каждый шаг.

Монета в ладони была холодной, как лёд. В третьесортном мистическом фильме она бы обязательно стала горячей или что-нибудь в этом роде, давая знак потустороннего присутствия, но эта монета, увы, оставалась обычным плоским золотым кругляшом.

Подняв взгляд, Витяй увидел, как тварь скрылась внутри, закрыв за собой дверь. До домика оставалось метров пятьдесят, не больше.

Только бы дойти. На обочине лежал камень размером с кулак. Поднял. Теперь оба кулака были сжаты. В молодости вместо камня и монеты были две зажигалки, были времена. В его теперешнем состоянии камень весил, как пудовая гиря. Им он размозжит ей башку. Если дойдёт.

Шаг за шагом, и вот уже дом - рукой подать. Крепко сжимая камень, он прислонился к стеклу ближайшего окна, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь внутри. В пустой комнате никого не было. Витяй напряг зрение – пусто. Если только она не стояла, прижавшись к стене, сбоку от окна, вне зоны видимости. Тогда их разделяют сейчас считанные сантиметры. Он должен был ощущать что-то, её присутствие, но нет, только тупая злость.

Опираясь о стену, доковылял до двери – не заперто. Чувствуя холод камня в руке, медленно отворил её.