Ивану было стыдно и неудобно, и он не мог с уверенностью сказать, что из этого больше. Стыдно за содеянное, а неудобно оттого, что его крепко сжимал в объятиях Оглобля. Ровно с такой силой, чтоб позволять дышать и не сломать ребра. Шансов выбраться из этих стальных тисков самостоятельно у Ивана не было, он это понимал.

- Отпусти, всё, остыл уже! – выдохнул он. Шура метнула взгляд за спину Ивану, видимо в глаза Оглобле, и решительно произнесла:

- Держи!

Объятия не разомкнулись. Вот она, женская сила.

Шура фельдмаршалом в юбке прошлась по местам сражения, указывая Гере, Глебу и Федьке, где, что и как стояло, и как нужно всё вернуть в исходное подобающим образом. Она критическим взором осматривала каждый стул и стол, пострадавшие от выяснения отношений, а над разбитой солонкой нависла с таким видом, что всем стало ясно – будет, как в старых былинах, где живые позавидуют мёртвым.

- Надеюсь, вы понимаете, товарищи, что пока не придёт участковый, никто никуда отсюда не уйдёт? – Шура изогнула бровь, глядя особенно пристально на Никанорова, а ему участковый сейчас был совсем не кстати. Шура не сводила с него взгляда, буквально сверлила своими серыми глазищами, и только сейчас он заметил в них что-то такое, чего никогда не видел раньше. И эта её постоянная нарочитая холодность и пренебрежительность в общении, кажется, скрывала совсем другое, и если этому другому позволено будет выплеснуться наружу, Иван попадет в натуральное сексуальное рабство. И по выражению серых глаз он видел, что Шура настроена серьёзно. «Договоримся или как?» - говорили они.

- Да посадить этого преступника, и все дела, - хмыкнул Федька Курбан, потирая загипсованную руку, но Шура бросила на него такой уничтожающий взгляд, что Федька замолчал и отвернулся к окну, разглядывая там что-то очень интересное.

- Можно, я пойду? – поинтересовался Гера.

- Стоять! – не оборачиваясь бросила Шура. – С тобой, сопляк, будет отдельный разговор, ясно?

Гера надул щёки, собираясь возразить, но, поразмыслив, сдул обратно. Целый сопляк предпочтительнее геройски павшего мужчины.

- Ясно, - буркнул он.

- Отпусти его, - кивнула она Оглобле, и Иван почувствовал, как ему становится хорошо. Первым делом он глубоко вдохнул. Шура напряглась, ожидая от него выпада, но Иван промолчал, и только размял шею и плечи.

- В самом деле, - намного мягче продолжила Шура, - нашли, где драться – в чайной, как алкаши последние. А еще коммунисты! Эх… И ты, беспартийный, туда же!

Последнее было обращено к Герману, который и так был достаточно унижен, но Шуре определённо хотелось закрепить свою власть над поварёнком.

- Ладно, Шур, мне правда неудобно, - обратился к ней Иван, - глупо вышло, вроде интеллигентные люди, и такой бардак. Обещаю, новую солонку принесу. И букет цветов!

На солонку Шуре было глубоко плевать, а вот на букете она даже переменилась в лице и кокетливо отвернулась. В это время Иван увидел на площади перед усадьбой правления знакомый грузовик – неужели Генка? Никаноров подошёл к окну, вглядываясь – да, точно, номера его. А вот и сам Генка, сбежал по ступенькам и влез в кабину.

- Ну ладно, не серчайте! – крикнул Иван и заторопился к выходу.

- А ну, стой! – послышалось Шурино повелительное, но стратегически Иван оказался в наиболее выгодном положении относительно любого посетителя чайной, даже со скидкой на хромоту.

Грузовик тронулся, набрал скорость и ехал по улице прямо в сторону чайной. Иван выскочил на дорогу, раскинув руки в стороны.

- Стой! – закричал он Генке. – Тормози!

Грузовик мчался прямо на него и не думал останавливаться. Иван зажмурился, но покидать середину дороги не собирался. будь, что будет.

В последний момент Генка свернул в сторону, резко дав руля вправо. Проехав ещё с десяток метров, чуть не врезавшись в молодой тополь, ЗиС остановился, из него выскочил Генка, злой, как чёрт, и направился было к Ивану, высказать всё, что думает о безалаберном пешеходе. Но увидев, кто перед ним, только махнул рукой и забрался обратно в кабину.

- Да подожди же ты! – заорал Никаноров, перекрикивая дождь. – Давай поговорим!

Затарахтевший грузовик дёрнулся с места, не оставляя Ивану ни одного шанса.

- Э-э-эх, - зло бросил тот, вспомнил о мотоцикле и направился к парикмахерской, у которой оставил железного коня. В широкое окно-витрину за ним наблюдала Лида, но встретившись с Иваном взглядом, демонстративно отвернулась.

Никаноров вздохнул и завёл мотоцикл. В этот раз Генка от него не скроется, они обязательно потолкуют. Лихо дав круг при развороте, он чуть не растянулся на асфальте вместе со своим двухколесным транспортом, но удержал руль и пустился в погоню за другом. Дождь хлестал по лицу, наплевать, он уже с лихвой наполучал по нему и от друзей, и от врагов, не страшно. На асфальте мотоцикл резвее, и если Генка не свернёт к реке или в поля, Иван его настигнет. ЗиС ехал прямо, еле видимый впереди за пеленой дождя, но никуда не сворачивал, а значит, направлялся к Ростовской трассе. Там Иван его и догонит, только бы бензина хватило.

На выезде из станицы он уже настиг грузовик, но решил, что уместнее и безопаснее будет дождаться шоссе, и там уже подрезать Генку. Некоторое время он ехал следом, ловя лицом не только воду с неба, но и грязь с дороги, щедро распыляемую из-под колес ЗиСом. Наконец, настал подходящий момент, когда дорога стала широкой, а встречных машин вроде бы не было, Иван ловко обошёл грузовик и перестроился перед ним. Понемногу начал скидывать скорость, вынуждая Генку делать то же самое. Тот попытался обогнать было, но Иван брал левее, к середине, и Генка отменял манёвр, возвращаясь в полосу.

Иван понимал, что после всего этого они или поговорят и выяснят отношения, или рассорятся навсегда, а Генка его еще и измордует, потому что сам Иван отвечать ему не собирался.

Но внезапно ливень закончился. Не совсем внезапно, но все равно очень неожиданно. Никаноров никогда такого не видел – впереди было солнечно, ясное небо, а граница дождя неумолимо приближалась. Каких-то двадцать секунд, и они выехали в кубанское жаркое лето. На Генку, похоже, это тоже произвело впечатление, потому что грузовик начал останавливаться сам собой, и дистанция между ним и мотоциклом увеличилась, пока сам Иван не нажал на тормоз.

Да, здесь действительно было лето, причём жаркое и засушливое. Тут не было дождя не меньше трех дней – сухой асфальт, сухие обочины в трещинах, сухие подсолнухи в поле. Это настолько контрастировало с тем, к чему он успел привыкнуть за последние дни, что казалось сказочным. А ещё яркое солнце ослепило его в момент перехода и слепило до сих пор. Иван развернул мотоцикл и подъехал к грузовику, из которого уже вылезал Генка.

Иван не мог отвести взгляда от ровной стены дождя, от по линеечке очерченных туч, каких ему никогда не доводилось видеть в природе. Будь у него возможность посмотреть на это сверху, Иван обалдел бы ещё сильнее, увидев, как прилежный школьник начертил циркулем в голубом небе грязно-серый круг.

- Чего надо? – зло спросил Генка, сплюнув на дорогу.

Спирин давно собирался отдохнуть в Пицунде, и этим летом его мечта сбылась. Он вдоволь нагулялся в реликтовой сосновой роще, накупался в море, откушал прекрасных местных вин и колоритных мясных блюд с овощами, а сегодня днём познакомился с восхитительной незамужней бухгалтершей из Челябинска, только накануне прибывшей по путевке и занимавшей соседний номер в его корпусе пансионата с гордой, но незамысловатой вывеской «Санаторий Пицунда». Спирин был харизматичным, но галантным, и уже вечером Галюсик, как просила называть себя незнакомого красавца скромная трудящаяся бухгалтерии, перебралась на ночёвку к нему.

- Женечка, - шептали её губы в его ухо, - вы такой развратник, такой развратник!

Спирин не знал челябинских норм приличия, но себя считал практически пуританином, поэтому воспринял этот внезапный комплимент стоически и со смирением. До номера добрались уже затемно, тщательно нагулявшись на свежем воздухе, поэтому нагая Галюсик, стоявшая напротив окна, выглядела греческой богиней в лунном сиянии, только разве что чуть более упитанной, но челябинские зимы суровее афинских, и согревающая прослойка вовсе не считалась там чем-то неестественным.