- Может, и к лучшему, - наконец задумчиво произнёс Спирин.

Иван с любопытством взглянул на него.

- Что именно? Что Генка ушел или что председатель мою школьную любовь в моем доме оприходовал?

- Если я скажу, что всё вышеперечисленное, вы всё равно мне не поверите? – прищурился Спирин.

- Вы представитель власти, меня партия учила верить вам, как себе. Даже больше, чем себе. Я ведь могу дать слабину, договориться с совестью, закрыть глаза.

- А я, по-вашему, не могу? – нахмурился Спирин.

- Не можете, - пожал плечами Никаноров. – Вам закрыть глаза сможет только патологоанатом. Кстати, я смотрю, вам тоже ночью досталось? Так, что мне на мои невзгоды в вашем присутствии жаловаться не пристало.

Спирин посмотрел куда-то в сторону, будто бы ища поддержки у кого-то невидимого или просто заглянул в зеркало на дверце шкафа, затем вздохнул и указал на диван.

- Садитесь. Кажется, нас ждёт долгий разговор. У вас внуки есть?

***

Генка вырулил на дорогу, ведущую от хутора к станице, и только тогда вспомнил, что у него в кузове до сих пор лежит мотоцикл Ивана. Он чертыхнулся, остановил машину и выбрался из кабины. Стать более мокрым он уже не мог, поэтому действия его были спокойными, хоть и проворными. Стороннему наблюдателю показалось бы даже, будто водитель действует вальяжно, была в нём какая-то пластика орангутана или грация шимпанзе.

Схватив Иж, Генка, стоя в кузове, с каким-то даже остервенением отметил, что слишком часто тягает эту несчастную железяку, затем поднял его над головой на вытянутых руках, подержал так некоторое время и швырнул на обочину, при этом поскользнувшись чуть не полетел следом, ухватившись за борт. С нескрываемой злобой и очевидным удовольствием он смотрел, как раненое тело мотоцикла распласталось в грязи. Решительно вытер ладони о штанины, словно они были в мазуте, затем вытянулся, запрокинул голову и стоял так, недвижимый, удовлетворённый, собирая лицом струи воды, как бы очищаясь не то от содеянного, не то от не содеянного. Слез с кузова через противоположный борт, рывком открыв водительскую дверь, влез в кабину и замер.

На пассажирском сиденье, в мокрой простыне сидела Настя. По всей видимости под дождём она провела достаточно времени, волосы спутались, липли к шее и плечам, глаза покраснели от воды, через мокрую ткань на Генку пялились соски, которые даже в текущих обстоятельствах были соблазнительными, и никак иначе.

- Извини… - начал неловко Генка, но глаз не отвел, и добавил, - …те.

Настя просто сидела и смотрела на него, завораживая, приковывая взгляд, твёрдо, но при этом ласково что ли. Может быть, Генке хотелось так думать, но он читал в её взгляде теплоту и призыв. Ему нестерпимо захотелось поцеловать её, эти чуть синие, замёрзшие губы, щёки, шею, забраться руками под простыню, ухватить её всю целиком, спрятать в своих объятьях, согреть, любить. Его губы без всякого позволения хозяина расплылись в улыбке. Настя улыбнулась в ответ.

- Ты будешь меня ждать? – спросила она.

«Сколько угодно, хоть всю жизнь!» - хотел выкрикнуть Генка, но вслух сказал:

- А ты уже уходишь?

Тут же понял, что сморозил глупость, что краткий миг его внезапного счастья разрушится с первым её словом, рассердился на себя и чуть не впал в уныние, и всё это видимо не укрылось от Насти, которую ничуть не смутила его неудавшаяся шутка.

- Не сейчас, но мне придётся уйти. Я уйду надолго, на годы, на десятилетия, но я вернусь. К тебе. Обещаю.

- Без этого никак? – спросил Генка, понимая, что опять задаёт совсем не тот вопрос, кляня себя за глупость.

Настя чуть покачала головой.

- А сейчас? – почти с мольбой спросил Генка.

- Сейчас мне нужно закончить одно дело, - серьёзно, но чуть снисходительно посмотрела на него Настя. Генка узнал этот взгляд – совсем недавно так же на него смотрел Иван. Интеллектуальное превосходство, которым не кичатся, но и не прячут. Однако, на Настю он просто не мог злиться. Сейчас он, кажется, вообще ни на кого не мог злиться.

- Я могу помочь?

- Тебе лучше держаться подальше, - улыбнулась Настя и провела ладонью по его щеке, отчего Генка замер, боясь пошевелиться, разрушить этот хрупкий контакт. – И никогда меня не встречать.

Они смотрели друг другу в глаза, не в силах отвести взгляд. Генка понял, что провалился, пропал. Ему уже не спастись из этого омута.

- Но раз мы встретились, уже не расстанемся. Только ты и можешь мне помочь. Больше никто.

А потом она его поцеловала.

И ещё долго он сидел, будто парализованный, глядя ей вслед, сопровождая загипнотизированным взором каждое покачивание ягодицы под мокрой простынёй. Она уходила, босая, такая маленькая и беззащитная перед стихией, но такая большая и сильная перед ним, шофёром второго класса и просто хорошим человеком.

Настя уже скрылась в пелене дождя, а Генка всё так же сидел, не шевелясь, пытаясь разобраться в себе, уверенный только в том, что ради неё он готов на всё.

Человек, уверенный в своих действиях, привлекателен, если он, конечно, не палач, например. Такой человек создаёт иллюзию абсолютной правильности и истинности своего дела, он прав, молод и красив, даже если стар и уродлив. Лицо уверенного человека словно высечено из гранита, непоколебимо и монументально, оно создано для того, чтоб его чеканили на монетах, или увековечивали в бюстах. Сомневающийся человек вовсе не таков, зачастую он водит глазами, точно бы не зная, куда пристроить взгляд, он весь будто бы увиливающий, не цельный, заторможенный и вообще, для подражания не подходит.

Панас Дмитрич Котёночкин был сомневающимся человеком, он много думал, каждую мысль гонял в голове до изнеможения, пытаясь обглодать, как куриную ножку, до косточки самой сути, непреложной истины. И лицо его было добродушным, таким мягковатым что ли, хоть и не пухлым. И взгляд умиротворяющий, и манеры успокаивающие. Но это был повседневный Панас Дмитрич, а когда приходила пора действовать, Котёночкин преображался – это был ну вылитый Пётр Первый, с цепким строгим взглядом, размашистой походкой, порывистыми движениями и непоколебимыми принципами. Попасть под руку такому Котёночкину удовольствия не доставляло никому.

И каждый, кто видел председателя впервые, был уверен, что и облапошить его можно, и договориться на выгодных условиях, да и выпить он явно не дурак, в общем, нормальный мужик, простой, как оглобля. Зачастую они жестоко ошибались.

Панас Дмитрич стоял перед большой дубовой двустворчатой дверью нового дворца культуры, красивого, внушительного, контрастирующего со всей остальной архитектурой станицы. Стоял, омываемый ливнем, но не обращающий на разгул стихии никакого внимания. Он был твёрдо убежден в том, что собирался сделать, ему не нужны были объяснения и оправдания, чужды сомнения и терзания, у него была ясная цель и убедительные способы её достижения. Панас Дмитрич представлял сейчас из себя не что иное, как камень, пущенный из пращи, летящий вперёд, при всём желании не могущий повернуть или отклониться от траектории. Он повернул ключ в замке и потянул створку на себя.

Дверь неожиданно громко и надсадно заскрипела, слышимая даже в этом какофоническом гуле падающей воды. Панас Дмитрич поморщился. Новая дверь на новых петлях в совершенно новом здании не могла и не должна была так скрипеть. Вчерашний Панас Дмитрич обязательно бы вызвал нерадивого прораба, срубившего со свей шайкой огромные деньжищи на этом подряде, и на пальцах объяснил бы ему, что с таким же точно скрипом он загонит внутрь этого самого прораба самый большой из имеемых в колхозе бур, причём сделает это через совсем не предназначенное для таких мероприятий отверстие.

Но для сегодняшнего Панаса Дмитрича это было всего лишь досадной мелочью, фоном, незначительным событием на горизонте событий.

Котёночкин вошёл внутрь, вошёл громко, не таясь, но даже таким образом он не разбудил сторожа, деда Силантия, когда-то раньше, в далёкой прошлой жизни Отца Силантия, лишенного сана за пьянство и разгулы. Сейчас лицо его было вполне умиротворённым и даже счастливым. Лицо храпело через рот и нос.