Котёночкин прошёл мимо, поднялся по лестнице и направился по коридору прямо до одного из окон. Повозившись со шпингалетом, открыл его, впустив дождь внутрь. Капли забарабанили по подоконнику, особо пронырливые добрались до паркета. Совсем скоро здесь будет лужа. Котёночкин, не обращая внимания на этот досадный факт, сбросил вниз один конец верёвки, которую принёс с собой, а второй привязал к батарее, как если бы собирался совершить небольшой спуск, маленький альпинистский подвиг. Потом развернулся и пошёл обратно. Проследовал мимо сладко спящего Силантия, вышел на улицу и направился за угол. За передвижениями председателя не наблюдала ни одна живая душа, ибо и в ясную погоду за полночь уважающие себя колхозники видят десятый сон, а то и вовсе спят без снов и без задних ног, а в такое ненастье, даже просто увидеть его можно было, только находясь рядом.
Но Котёночкину, казалось, было плевать, видит его кто-то или нет. Он не прятался, он сосредоточенно делал своё дело, как умел, как привык.
В торце здания, прямо под открытым окном, из которого одиноко болталась верёвка, на земле стоял ящик, заботливо обёрнутый в брезент, по всей видимости защищающий содержимое от воды, которая была повсюду, которая приближалась к дому культуры – река в этом месте вышла из берегов уже весьма значительно. Газон превратился в кашу, Котёночкин шел по нему, с трудом поднимая сапог при каждом шаге – земля весьма неохотно, угрожающе чавкая, отдавала своё по праву.
Панас Дмитрич присел у ящика, взял верёвку и принялся обвязывать его крест-накрест, как упаковывают посылку на почте или подарок нарядной лентой. Ящик был тяжелым и громоздким. Уверенности в том, что он сможет поднять его наверх без посторонней помощи у Котёночкина не было, но жизнь слишком часто ставила его в затруднительные ситуации, которые всё ж не были безвыходными. Закрепив как следует конец, Котёночкин попробовал поднять ящик – тяжеленный, килограмм шестьдесят-семьдесят, наверное.
Посмотрев на чёрную, пугающую гладь подступающей реки, Котёночкин отправился в обратный путь. Его следы к утру размоет, а даже если нет, когда всё случится, ему будет уже всё равно. Им всем будет всё равно.
На крыльце перед дверью Панас Дмитрич ещё раз остановился, задрал голову, словно бы изучая фасад. Так мужики и бабы останавливались на пороге церкви, благоговейно и трепетно. Разве что креститься не стал. Затем решительно вошёл внутрь. Каждый шаг оставлял за собой мокрый, грязный след.
Котёночкин вновь поднялся по лестнице и подошёл к окну. Отвязал веревку от батареи – предосторожность оказалась избыточной, конец был достаточно длинным. Надел заранее припасённые варежки и начал тянуть. Задача оказалась трудной, для менее подготовленного и физически крепкого человека она была бы и вовсе непосильной, но Панас Дмитрич только стиснул зубы. Самым слабым звеном этого нехитрого механизма была отсыревшая верёвка, так что председателю оставалось только надеяться, что запаса прочности льняных волокон хватит на путь в три с половиной метра. Он шумно дышал, упирался ногой в батарею, подумывал даже сесть для создания прочности рычага. Помощи не было, возможности передохнуть – тоже, это был заход в одну попытку, без права на ошибку и перекур.
***
Беркову не спалось. Он был человеком деятельным, эффективным, трудолюбивым и не зря занимал высокий пост первого секретаря райкома. Но было в нём и еще одно качество, всего одно, но стоившее десятка других. Был он чрезвычайно честолюбив, причем честолюбие это было весьма болезненным, подпитываемым из любой, даже самой безобидной на первый взгляд ситуации, из минимальных социальных взаимодействий, другие участники которых забывали всё, как досадное недоразумение уже через несколько минут. Но только не Дмитрий Анатольевич Берков. Во всём он видел несправедливое к себе отношение, принижение собственных заслуг, попытки окружающих выехать на его, Беркова, достижениях. Это была не обидчивость, это было что-то несравненно большее, что-то постоянно держащее его самолюбие в уязвлённом состоянии, как топливо для дальнейших свершений. Топливо, разрушающее двигатель, но всё-таки в реальном времени заставляющее его работать с потрясающим КПД.
Вот и сейчас он лежал в кровати, ворочался, смотрел в потолок, будто ища в халтурной побелке ответы на многочисленные свои вопросы. Беркову казалось, что его оттеснили от праздника, от торжества, к которому кто, как не он причастен в первую очередь? Он руководит районом, строго, но справедливо. Районом, который из года в год показывает высокие результаты, добивается поставленных целей почти без приписок и прочих хитростей. Да, самый весомый вклад в успехи района именно у колхоза Котёночкина, да орден Ленина он получит справедливо и заслуженно, но разве не Берков мудростью своей направлял всех и каждого? Разве не он удовлетворял все просьбы и хотелки этого Панаса даже в убыток другим колхозам? Разве не он дал добро строить дворец культуры в обход государственных требований и не руками Межколхозстроя? И таких граней успеха, к которым он был причастен, можно было вывалить не один десяток в каждом, абсолютно каждом подведомственном ему колхозе.
Берков сел на кровати. Спать не хотелось. Он не был уверен, что завтра ему дадут выступить, хотя речь предусмотрительно заготовил. Его не очень любили слушать, но это, очевидно оттого, что Берков не сглаживал углы, рубил правду-матку, пусть и в грубой форме, но всегда начистоту. А жёсткость, она в разумных пределах полезна. Свои пределы Берков, безусловно, считал разумными.
Первый секретарь райкома встал и натянул штаны. Следом в ход пошла гимнастёрка, картуз и сапоги. Взял с вешалки дождевик и вышел в ночь. Неуютную, лишённую комфорта и тепла, злую и неприветливую, но именно с ней Берков ощущал сейчас почти физическое родство. Он и сам такой же, не старающийся казаться лучше, мягче, добрее, тот кто идет вперед, несмотря ни на что. Закутавшись в дождевик, он просто двигался прямо, и через какое-то время уже не очень соображал, где именно находится. Впереди, сзади, слева и справа были темнота и вода. Беркову вдруг подумалось, что за эти несколько дней дождя ни разу не было молнии, точно это никакая не гроза вовсе.
Только сейчас, когда перед ним из темноты выплыла громада дворца культуры, он понял, что прошагал, погружённый в думы, до центральной площади. И Берков уже собрался было возвращаться, как увидел, что вдоль стены здания идёт человек. Прохожий не обращал на него никакого внимания, он дошёл до входа, постоял некоторое время, точно решаясь на что-то, и потом зашёл внутрь. Двери оказались открытыми, хотя Берков лично давал распоряжение закрывать их на ночь. Это мог быть сторож Силантий, но, во-первых, фигура прохожего была слишком прямой, а Силантий из всех возможных сущностей больше всего походил на вопросительный знак. Да и что делать сторожу на улице в такую непогоду, когда курить он не курит, а туалет есть и внутри. И какой туалет – Берков лично выбирал для него плитку на пол и стены, чтоб сочеталось, чтоб представительно, но не вызывающе, чтоб хотелось смотреть, но не засматриваться.
Берков принял решение зайти. А вдруг сторожу что-то показалось, вдруг он увидел вора и ходил смотреть? Требовалось разобраться, и раз уж по стечению обстоятельств, кроме первого секретаря райкома это сделать было некому, Берков взял инициативу в свои руки.
Внутри было темно, но, по крайней мере, сухо. Берков осмотрелся, но кроме бдительно спящего на посту Силантия, других подозрительных личностей не обнаружил. Подошёл ближе, поглядел в счастливое морщинистое лицо недавнего священнослужителя и брезгливо скривился. Бывших попов не бывает, это уж точно.
Но что-то его всё-таки настораживало. Во-первых, даже такой пропащий человек, как Силантий, не мог так быстро уснуть, только минуту назад бодрствуя. К тому же он был сухой. Значит, существовал какой-то другой человек, составляющий им компанию этой ночью. Берков прислушался – на втором этаже было шумно, как если бы кто-то забыл закрыть окно. Но каким бы никчёмным человеком и работником ни был Силантий, перед закрытием он обязательно проверял окна и двери. Значит, у кого-то ещё был ключ. Самым разумным было позвонить в милицию, разбудить дежурного и вызвать его сюда, тем более, телефонов в доме культуры хватало. Но Берков не всегда поступал разумно, тем более его захватил некоторый азарт что ли. Ну не мог он представить себе, что для него, первого секретаря райкома, существовала хоть какая-то опасность в собственном дворце культуры (а он считал его в каком-то роде собственным, причём считал искренне и беззаветно).
