Не знаю как, но мы с ним потащили Попова. Скорость совсем упала, за ней вскоре шлепнулся и Голубицкий.

- Не поднимусь, - говорит.

- Тогда ползи!

Такая в тот момент меня злость взяла. Неужели какая-то степная стужа, стихия, над человеком верх возьмёт? Не бывать этому.

Ещё метров на сто, а может быть и на двести, хватило этого запала. Потом все втроём лежали вповалку. Я уже с Тамарой простился…»

На этих словах Котёночкин запнулся и посмотрел куда-то в пелену дождя. Его не перебивали и не отвлекали. Через минуту он продолжил:

- Попов и Голубицкий больше не поднялись. Я чувствовал, что идти не могу. Оставалось ползти. Или мы погибнем здесь все вместе, или хотя бы призрачная надежда на спасение. И я пополз. Не разбирая дороги, не поднимая головы, руки и ноги равно культи, не слушались совсем, и только монотонно «жмых-жмых» передвигал их усилием воли.

Потерял рукавицы, но было уже всё равно. Понимал, что следующая остановка на отдых станет последней, поэтому тупо двигался вперед.

Уже после, по рассказам восстановил хронологию событий. Как дополз до одного из вагончиков, как просто уткнулся в него головой. Как чуткая на слух повариха Степановна, одна из немногих женщин из нашего самого первого состава целинников, услышала какой-то шум на улице, и наткнулась на заснеженное существо, притулившееся к стене.

Как меня оттирали, поили компотом, как тут же пустили по моим следам трактор, как подхватили наполовину заметенных уже Попова с Голубицким, и добрались до «бобика», где вжались друг в друга Шацких и Жарынбетов.

- Мы ведь все чудом живы остались, - закончил рассказ Котёночкин. – Не знаю, как не отморозил конечности, но вот правда, как на холоде побуду, потом часа два руки не слушаются, ни писать, ни мастерить ничего не могу – деревенеют.

Котёночкин в доказательство показал руки, вот они, левая и правая. И ни одна из них ничего не собиралась мастерить.

Полянский и Генка молчали. Дождь барабанил по крыше кабины. С одной стороны все понимали, что летом на Кубани они точно доберутся до людей, даже если бросят машину здесь, но с другой - выходить как-то перехотелось.

Полянский пообещал организовать в колхозах и совхозах края хотя бы бетонки, Котеночкин вспомнил, как к нему прилетал Брежнев ещё в свою бытность первым секретарем Казахского ЦэКа, и обещал то же самое, когда его одномоторный самолет сел прямо на поляне у совхозной усадьбы сухим утром, а дождливым вечером взлететь уже не смог.

Полянский заметил, что Брежнев хороший мужик, но в Казахстане ему было самое место, а секретарем Сюзного ЦэКа он не тянет, на что Котеночкин возразил, что Леонид Ильич имеет хватку, и с Байконура, за строительство которого он был ответственным, советский человек обязательно ещё отправится в космос.

Генка слушал их спор и пытался вставить хотя бы слово о том, отпустят его обратно на станцию прямо сегодня, если дождь не прекратится, а грузовиков теперь получается с избытком, или нет?

Когда ему это наконец удалось, зашла дискуссия о том, сколько колхоз сможет убрать хлеба, и Котеночкин твёрдо заявил, что даже с такой непогодой уж точно не меньше прошлогоднего, а Полянский сказал, что кому ещё давать орден Ленина, как не такому передовому колхозу.

Генку пообещали отпустить на станцию хоть сегодня вечером, только прежде сдать путевой лист, но завтра всё-таки быть готовым вернуться на несколько дней в колхоз, если дождь прекратится.

- У нас прекрасное женское общежитие, - закончил мысль Котёночкин, - на несколько дней тебя приютят.

- А меня? – уточнил Полянский, когда впереди вдруг совершенно точно показался свет фар «дитяти». Никто из них не выказал признаков радости при приближении трактора, как будто всё происходило согласно утверждённому распорядку, да и взрослые все люди, чтоб поводом для ликования был «ДТ-54», не тридцатые годы на календаре всё-таки.

Полчаса спустя, когда средний из сыновей Курбана, Толик, вытащил их своим трактором, и грузовик подъезжал обратно к станице, Полянский вдруг сказал:

- Не будете возражать, если я вас покину? – спросил Полянский. – На вечер уговорили-таки в Краснодаре на культурную программу, не смог отказать боевым товарищам, сами понимаете.

Возражать Котёночкин не собирался, ему это было даже на руку, ибо почётному гостю нужно самое пристальное внимание, а он бы и сам сейчас не отказался от ухода и покоя.

Председателя Совета Министров высадили под козырьком дворца культуры, откуда его сразу забрала крайкомовская Волга.

- Я вас попрошу, - обратился Котеночкин к Генке, - довезти меня к дому Никанорова, на хутор. Ситуация требует серьёзного разговора, как мне кажется, а рубить с плеча не торопитесь. Давайте я на сегодня и завтра вас отпущу, вы немного отдохнёте, приведёте мысли в порядок, а там уже решим. Не забудьте в правлении отметиться перед отъездом.

- Мысли и так в порядке, благодарю, – бросил Генка. – Вряд ли поменяю решение, но сделаю, как вы просите. Хороший у вас колхоз, перспективный, подход человеческий, и, думаю, жистя не хуже, чем в городе скоро будет в станицах, но тут уж обстоятельства, как говорят, непреодолимой силы…

Иван поёжился от холода. Спать пришлось под навесом мастерской на машинном дворе. Пробегав по округе в поисках Лиды, он отправился к ней домой, переполошил родителей, ибо она не возвращалась. Пообещав найти, обещания не сдержал, а в полночь с неба зарядил такой ливень, какой случается, когда сойдутся ядреные грозовые тучи, и бабы обзывают его не иначе «как из ведра». Лиды нигде не было. А с её родителями, особенно с отцом, отношения и так ни в какую не складывались должным образом, в лучшем случае были сносными или терпимыми, а теперь и вовсе грозились испортиться. Он будет виноват, если что-то случилось.

Уже под утро обессиленный добрался до открытой мастерской и завалился на верстак. Провалялся в полузабытьи несколько часов и сейчас весь дрожал от холода и сырости. Всё тело ломило, что вовсе не было удивительным, а ещё он явно чувствовал, что заболевает. Спать в постоянном шуме он привык на флоте, так что барабанящие по жестяной крыше капли уже не причиняли беспокойства, но физические неудобства его беспокоили меньше моральных тревог. Он должен найти Лиду, объяснить ей всё. А ещё в голове никак не укладывалось поведение Насти, она будто бы стала совершенно другой, каждое её вчерашнее действие было совсем не похоже и не ожидаемо от той девушки, которую он помнил и знал. Да ещё с Генкой вышло досадно, глупо и несправедливо. С ним тоже не мешало бы объясниться, если тот вообще будет слушать. Иван потёр скулу, она отозвалась болезненными ощущениями. Глаз, в который угодил кулак Генки, заплыл. Да уж, первый парень на деревне.

Мотоцикл стоял здесь же, под навесом, но выезд из машинного двора, любезно запущенный безалаберным Шмуглым, больше напоминал затопленный карьер.

Иван не стал надевать шлем, ибо даже без него видимость была посредственной, а наблюдать за дорогой через затертый пластик да ещё и одним глазом, было истинным самоубийством. Все дождевики были в цеху, добраться до которого сухим не представлялось возможным, а мокрым уже было ни к чему, поэтому Никаноров взял Иж за руль, как небольшого бычка за рога, и аккуратно повёл вдоль забора, чтоб не уйти ко дну вместе с транспортом. Бульбы в лужах были огромными, а струи дождя выглядели практически осязаемыми толстыми нитями, сшивающими землю и небо. Ещё несколько часов дождя, и машинный двор, плотно огороженный забором, начнет заполняться водой, словно бассейн.

Выбравшись на дорогу, он сам опустил цепь, ибо Митьку не вытащить из своей будки ни угрозами, ни наградой, а перед этим нужно было ещё постараться его разбудить.

Дорога до центра станицы заняла больше двадцати минут, хотя в погожую погоду он управлялся вполовину быстрее. За это время ему встретились два грузовика, остальной транспорт видимо стоял «на приколе», а людей на улицах не было вовсе. Ливнёвки не справлялись, канавы превратились в небольшие реки, которые обещались стать полноводными. Иван подкатил к парикмахерской.