***

- А ведь во всём крае прекрасная погода, - заметил Полянский, глядя на стену дождя за стеклом. – Только когда к Динской подъезжали, стихия разбушевалась. Причём, не поверите, перед глазами просто удивительная стена дождя, и тучи в небе тоже, знаете, отчётливой границей стояли. Никогда такого не видел.

Они ехали по гравийной дороге к полям пятой бригады, решили начать смотр с самых дальних. Гравий ещё ничего, держался, а вот ответвлявшиеся то тут, то там грунтовки выглядели не столь надёжными и проходимыми.

- Я в целом и оделся, - продолжил Полянский, - в строгом соответствии с прогнозами метеослужбы.

- Это ничего, Дмитрий Степанович, - откликнулся Генка, - мы на току под навес заедем, никакой непогоде не достать.

Котёночкин сидел между ними и в силу неважного самочувствия придремал.

- Не сомневаюсь, - бодро ответил Полянский. – А вы, я так услышал, с железнодорожной станции?

Генка кивнул, не отвлекаясь от дороги. Ехали не быстро, но за дорогой в такую непогоду следить нужно гораздо внимательнее даже на малых ходах. Бесполезный дворник скрипел, конечно, туда-сюда, но больше для проформы.

- А чем колхоз не приглянулся? – поинтересовался Полянский. – Что так поспешно обратно засобирались?

- А-а-ай, - махнул рукой Генка. – Не в колхозе дело. Колхоз отличный, я прямо душой отдыхаю, хотя и круглосуточно считай работаю. Тут личное. А о личном чего трепаться, не бабы чай. Не сложилось и не сложилось, одна судьба – уехать.

Котёночкин слышал всё это через дрёму, в полузабытьи. Его мысли были далеко, с Тамарой. Неужели возможно умереть, не умерев? Но это точно была она, Панас Дмитрич знал её запах, её манеры держаться, плавность движений, каждый жест, каждое слово, что она молвила ни с чем не сравнимым тембром. Он не мог в полной мере описать своего состояния, не знал, нужно ли радоваться тому, что она жива, или наоборот начинать переживать за психологическое здоровье. Тамара обещала, что они будут вместе, а она никогда его не обманывала.

«ГАЗ» то и дело пробуксовывал в сплошной грязевой каше, но каждый раз уверенно выбирался из ловушек. На очередном ухабе тряхнуло так, что Котёночкин, даже зажатый с двух сторон, чуть не проверил лбом на прочность ветровое стекло.

- Всё в порядке, Панас Дмитрич? – подхватил его Полянский.

Котёночкин только слабо улыбнулся, не привыкший роптать.

Однако, в это время Генка свернул с дороги, чтоб уйти к полям пятой бригады, и машина прочно села в грязь. Двигатель грозил оборотами, завывая, перекрикивая дождь, но продвижению это не способствовало.

Враскачку тоже дело не пошло.

- Толкать? – поинтересовался Полянский.

Генка критически осмотрел его.

- Вы простите, но толкать речь и толкать ГАЗ – не одно и тоже.

Ещё через пять минут закопались поглубже. Генка выбрался наружу, несколько раз обошел грузовик, оценил, как село каждое колесо и вернулся в кабину.

- И цепи не помогут, - со знанием дела сообщил он, - трактор нужен. Я пойду.

- Сидите, - махнул рукой Полянский. – Время, конечно, дорого стоит, но сколько отсюда до ближайшего стана? Километра три?

- Около пяти, - оценил Котеночкин.

- Можем весь день просидеть, - добавил Генка. – У меня, конечно, есть жратва, - он потянулся рукой назад и вытащил свёрток, - хлеб, сало, пара цибуль, молока немного, с голоду не умрём. Но проезжего трактора можно и к ночи не дождаться.

- Не может такой ливень больше суток длиться, - уверенно сказал Полянский. – Любую тучу выжмет от такой интенсивности.

Через несколько часов расхлябанное небо всё так же смеялось над ними, а грузовик, оказавшийся как раз в низине между двумя дорогами, начал превращаться в плавсредство – вода скрыла две трети могучих колес.

Отхрустели цибули, хлеб подъеден до последней крошки, облизаны даже пальцы, совсем недавно державшие сало.

- Придётся идти, - решился Генка.

- Плыть разве что, - выглянул в окно Полянский.

- Да хоть и плыть, всё одно – не сидеть, - буркнул Генка.

Котёночкин по большей части слушал молча. Ему отчётливо вспомнилась суровая зима трёхлетней давности.

- Вторая наша целинная зимовка была, - начал рассказывать он. – Строились, как на дрожжах, а что ещё делать? Без нормальной базы никакое хозяйство не поднимешь. Вот и мы так решили. Помню, начало февраля на дворе, накопилось дел в райцентре, собрались, значит, я, инженер Голубицкий, бухгалтер наш, Шацких, парторг Попов и Оралхан Жарынбетов, водитель, из местных. Поехали на восьмиместном ГАЗ-69, типа моего «козлика», только Оралхан его «бобиком» кликал. Он местность хорошо знал, водительский стаж большой, а жизненный – ещё больше. Войну мехводом на «тридцать четвертом» прошёл.

После обеда закончили в райкоме все дела, собрались, стало быть, бутовый карьер посмотреть – совхозу бы большим подспорьем было бута под фундамент раздобыть. Ну и поехали, он чуть в стороне, крюк километров на десять-пятнадцать, зато если обратно по прямой, то весь путь от совхоза до карьера больше, чем вдвое сократится.

- Дорогу знаю, - сказал Жарынбетов, - не волнуйтесь. Зато прямой путь от карьера к совхозу проложим. По снегу – самое то!

Мы особо и не волновались тогда. Волноваться позже начали, когда топливо закончилось. Рыхлый снег и сам по себе не способствует скорому передвижению, а без горючего совсем труба дело. И вот сумерки упали, нам вперёд часа два и обратно столько же, а бак пустой. Дорогу Оралхан хорошо знал, а заправить бак не удосужился.

Решили разделиться: Жарынбетова с бухгалтером в машине оставили – ждать трактора, который пришлём на подмогу, а мы с парторгом и инженером в сторону совхоза выдвинулись.

Небо в тучах, низкое, вот как сейчас, только разве что снег не валил. Туда ещё метель нам, и точно пиши пропало. А так определили направление, выдвинулись. Идти непросто, но пока силы были, терпимо. Снега почти по колено, но это всё ничего, так ещё прошлогодний ковыль под ним, ноги заплетает, каждый шаг с трудом даётся. Поднялся ветер, и всё время, зараза, в лицо норовит, через час сплошная ледяная маска, из мимики - разве что рукой лицо шевелить.

Через два часа силы покинули окончательно. Ночной мороз занастил снег так, что идти стало практически невозможно. Ледокол на человеческой тяге, не иначе. Послышалось, сзади кричит кто-то. Обернулся – за спиной парторг Попов, шагах в десяти уже, а Голубицкого и вовсе не видно.

Назад идти оказалось легче, но ненамного. Шагов через пятьдесят увидели лежащего на снегу инженера. Он раскинул руки в стороны на манер звезды и подниматься не собирался. Растормошили его с Поповым, посадили, затем поставили. Как заводной игрушки его хватило еще часа на пол, а затем и у нас силёнки совсем расплескались. Я так и упал рожей в снег, перевернуться бы нужно, а не выходит. Лицо уже мороз не колет, сравнялись, стало быть, в температуре со снегом.

Спасибо Попову, он меня кое-как перевернул. Лежу, рубаха мокрая, штаны выше валенок вымокли, а после замерзли, и только сейчас я почувствовал, как сильно они натёрли бедра. Вот бы стеганые штаны да фуфайку, подумалось, можно было бы и в снегу заночевать, а так – нельзя, верная смерть.

Помню, заставил себя подняться. Попов тоже встал, а Голубицкий дрых. Грешным делом мелькнула мысль даже не тратить силы, чтоб его тормошить, а дальше идти, но такое рассуждение советскому человеку не друг.

Не понимаю, как шли дальше, но шли. Может, час, а может и три. Пару раз буквально падал вперёд на колени, потом на четвереньки. Так отдыхал. Главное, в лёжку не свалиться – не поднимешься. То и дело оглядывался – я на Попова, он дальше, на Голубицкого.

В какой-то момент сдаться хотелось, лечь на снег, забыться, уснуть, и будь, что будет. Пару раз ловил себя на ощущении, что сплю на ходу.

А потом вдруг Попов упал.

- Поднимайся! – кричу ему. Тормошу, за уши, за нос тяну – хоть бы хны. Голубицкий неожиданно ещё ничего, держится.