Или имеет?

В светлую голову Ивана Никанорова часто приходили правильные мысли, но по-настоящему сильных людей отличает способность перейти от мысли к действию. Иван был сильным человеком.

Он подался вперёд и прежде, чем эта прекрасная тварь успела хоть как-то среагировать, впился губами в её губы. Это был настоящий поцелуй страсти, он отдался захлестнувшему чувству, обнял одной рукой её за талию, а второй прижал затылок к себе, продолжая целовать взасос. Она пыталась сопротивляться, но с каждой секундой всё меньше, всё слабее, и вот уже обмякла, поддавшись его воле, а затем сама вложила в поцелуй всё вожделение. Иван не мог сказать, как долго это длилось, но его голова закружилась, а ноги перестали слушаться. Они с Настей становились единым целым, обмениваясь вместе с поцелуем мыслями, чувствами, самими судьбами.

А потом он отстранился, и увидел в её глазах вперемежку с ликованием первобытный страх. Так происходит, когда случается что-то из ряда вон, и в первый миг ты не можешь понять, это триумф или поражение. Новое для неё, неопознанное, неподвластное чувство.

Он умел анализировать услышанное, и хорошо запомнил слова Виктора о том, что эта тварь отдавала часть себя через поцелуй. И что поцелованные безоговорочно слушались, но если инициатива исходила не от неё, как в случае со Спириным, то был шанс не поддаться.

Иван чувствовал, как преисполнился ей, как в нём живут её чувства, её страхи, её планы. Он понял, чего она хочет, а стало быть, получил шанс остановить её.

Не учёл только кошмарность цены.

«На колени!» - раздалось в мозгу. Она стояла и смотрела на него, не шевелясь, как мраморный, но пластичный истукан руки гениального скульптора. Иван держался из последних сил, но на плечи будто опустился гружёный железнодорожный вагон, а ноги заменили на пустые штанины, набитые ватой.

«На колени» - повторила она с чувством собственного превосходства, повелевая, как рабу, распоряжаясь принадлежащей ей вещью. Как бы ни хотел он устоять, одной воли было недостаточно, и Иван буквально рухнул перед ней на колени.

«Ты хочешь наказать себя за непослушание».

Да, именно этого он и хотел. Рука поднялась сама и ударила в сломанную скулу. Искры посыпались из глаз, а сознание помутнело. Ещё один удар, туда же, смещая отломки, взрываясь внутри новой бурей физического страдания.

Тварь была удовлетворена.

«Встань и иди. Ты пригодишься мне позже. Ты сделал выбор, я уважаю его и с радостью приму».

Она развернулась и горделиво покачивая бёдрами пошла прочь. Униженный, избитый, каким-то чудом удерживающий себя от того, чтоб провалиться в небытие, Иван Акимович Никаноров, отставной военный моряк и действующий механизатор колхоза «Знамя Кубани» смотрел ей вслед. Он не мог поступить иначе. Но теперь он знал, что делать.

Не знал только, справится ли.

И только повернувшись, увидел сбоку прижавшуюся к стене, с ужасом смотрящую на него Лиду. Он любил её, а эту тварь ненавидел. Он поступил, как должен. Кажется, это закончит все их отношения, она будет презирать его до конца дней, не даст ему возможности оправдаться, а он не заслужил этого. Или заслужил?

- Лида! – Иван хотел подняться с колен, но не мог этого сделать. Выступили слёзы. Хорошо, что ливень не даёт ей увидеть их. Силы кончились, осталась мольба. – Лида…

- Нет. – её голос дрожал, она стояла бледнее самой смерти, стиснув кулаки, не моргая, балансируя на тонком душевном канате между ненавистью и безразличием. – Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Кажется, это конец. Шанс зажить нормальной жизнью, мелькнувший пару минут назад, исчез безвозвратно. Его смыло этим бесконечным ливнем. Дальше будут дни и годы, случится какая-то жизнь, но он не уверен, нужна ли эта жизнь ему теперь. Он ни в чём больше не был уверен.

- Ты права. Просто знай, что как бы ни закончился этот день, что бы ни случилось, я очень тебя люблю. Я никого и никогда так не любил. Прости меня за всё. Я просто не могу поступить иначе.

И Иван медленно встал с колен.

Лида вспыхнула. Он смеет ещё что-то говорить? Она ненавидит его, презирает, он настоящее ничтожество, лгун, подлец! Что ещё может случиться в этот день, что опустит его в её глазах ещё сильнее? Ну, нет, она никогда не простит его. Никогда!

Он побрёл прочь. Спина Ивана, понурые плечи, опущенная голова, хромающая походка, весь подавленный образ, через несколько секунд поглощённый дождём – всё, что ей от него осталось.

И уже возвращаясь обратно в парикмахерскую, она слышала, как где-то в другом измерении за пеленой дождя затрещал его мотоцикл, и звук быстро удалялся прочь.

Какая хрупкая всё-таки штука жизнь, и как легко потерять всё, что казалось таким прочным. Таким вечным…

Дворец культуры монументальным айсбергом возвышался посреди площади под проливными струями дождя, как корабль, гордо встречающий бурю. Множество зонтов стремилось к центральному входу, кое-кто предпочитал дождевики, но в любом случае, приглашённые станичники, должностные лица всех рангов и простой люд стремились набить собой его каменное брюхо, как обитатели дикой природы Ноев ковчег.

Маврин стоял, прислонившись спиной к колонне, и курил цигарку. Трубка здесь неуместна и некстати, а организм требовал табака. Визит начальства, событие само по себе волнительное и тревожное, пусть не для проверки, а для участия в торжествах, но сопровождаемый целой чередой необъяснимых смертей, весьма угнетал его.

Милицейский мотоцикл шумно ворвался на площадь, тарахтением соперничая с монотонным гулом падающей воды. Колобков лихо завернул пируэт, обдав нерасторопных прохожих водой, спрыгнул с мотоцикла и стремительно направился к Маврину, на ходу снимая очки.

- Семён Семёныч, беда! – только и успел бросить он, как у Маврина неприятно засосало под ложечкой.

- Ещё кого-то убили?

- Не кого-то, а самого! – выпучив глаза, стоял Колобков, в подтверждение своих слов ещё и закатив их вверх, определяя максимальную «самовость» убитого, потом понял, что перебарщивает и может быть понят неверно, добавил, - Беркова!

Этого просто не могло быть. Берков хоть и был человеком очень своеобразного характера, весьма неприятным в общении, но желать ему смерти Маврин не мог даже в моменты самых жарких конфликтов и споров. Убийство первого секретаря райкома – это само по себе происшествие из ряда вон, но это ещё и третье убийство за неполные несколько суток, не считая нескольких покушений.

- Где? – спросил он.

- Рыбаки нашли тело в реке – запутался в сетях, в километре отсюда вниз по течению.

- Утонул?

- Может и утонул, но голова всмятку, череп проломлен. Тело передали судмедэксперту, подождём официального заключения, но и без него ясно, что в воде он оказался уже после смерти. Это убийство, причём убийство жестокое.

- Ну, других у нас в последнее время и не бывает, - горько произнёс Маврин, сплёвывая табак.

- В воде труп провёл не больше двенадцати часов, - осторожно добавил Колобков, - стало быть это случилось ночью.

- Безусловно, ибо вчера в половине десятого он выедал мне чайной ложкой мозг насчёт показателей, и больше всего его заботило, чтоб все приехавшие шишки зафиксировали погодную аномалию. Понимаешь, Колобков? Не как спасти хлеб, а как жопу свою прикрыть.

- Понимаю, - кивнул Колобков, оставаясь серьёзным, но при этом всё равно раздражающе жизнерадостным. – Не прикрыл, получается.

Маврин, не оценив шутки, сердито посмотрел на следователя, но тот будто и не заметил.

- Нужно отменять мероприятия, - вдруг решительно произнёс Маврин. – Не хватало нам ещё, чтоб кого из начальства убили.

- Семён Семёныч, не торопитесь! – остановил его Колобков. – Принимать решение вам, вы теперь главный начальник, но мне кажется, не стоит сейчас пугать людей. Кто бы он ни был, на собрание не сунется – может он и хладнокровный псих, но не безумец. Так мы ещё хоть как-то можем попытаться найти его по горячим следам – он не знает, что тело нашли, а если отменим торжества, как пить дать, заляжет на дно.