Котёночкин понимал, что нужно просто пережить эти абсолютно сумасшедшие дни, когда события валятся, как из рога изобилия, когда само время уплотняется, скручиваясь в бараний рог вместе с пространством, наполненным перипетиями, когда планировать что-либо решительно невозможно и нужно просто реагировать по ситуации, невзирая на графики и прочие атрибуты структурированной жизни. Некоторые всю жизнь живут по обстоятельствам, и ничего.

Он стоял перед домом Никанорова и не решался войти внутрь. Во-первых, с чего бы тому вообще сейчас быть дома? Во-вторых – да, есть нормы морали и поведения коммуниста, всё так, и он, как старший товарищ, обязательно должен указать молодому, если тот оступился, подставить, так сказать, плечо, но червяк сомнения говорил Панасу Дмитричу, что он лезет не в своё дело. В общем, председатель чуть было не крикнул уезжающему Геннадию, чтоб подождал – он передумал!

Переборов импульс, удержал себя в руках. Задумался – ведь он давно не был таким нерешительным. Жизнь при всей своей удивительности стала для него проста и понятна в последние годы. Годы без Томы…

Но сейчас всё изменилось, перевернулось с ног на голову и самого его растормошило, как в центрифуге, не давая опомниться и собраться вновь. Он увидел в окне какое-то шевеление, бледное лицо – в доме кто-то был, и его, Котёночкина, заметили. Отступать было поздно, да он и не маленький мальчик, чтоб прятаться или топтаться в нерешительности. Панас Дмитрич решительно постучал, и, не дождавшись ответа, отворил дверь.

В доме было темно – электрифицировать хутор успели, но по временной схеме, и в сильную непогоду особо на блага цивилизации рассчитывать не приходилось. А дневной свет сейчас и снаружи был в дефиците, чтоб осветить хоть что-нибудь внутри. Котёночкин топтался на пороге, похожий на странника после десятилетий пути, уставшего, повзрослевшего, возвратившегося, наконец, обратно. С него текла вода, он скинул капюшон, вглядываясь в полумрак. Глаза медленно привыкали. Вот печь, сбоку кровать, стол с приставленными стульями, диван, голая женщина в углу.

Котеночкин вздрогнул.

Абсолютно нагая женщина стояла в темноте дальнего угла и внимательно смотрела на него. Не то, чтобы у Панаса Дмитрича совсем не было опыта общения с голыми женщинами в чужих домах, просто ситуация была далека от обыденности.

Это была не какая-то абстрактная голая женщина, это была его жена, Тамара.

- Ты пришёл, - негромко сказала она. В её голосе не было вопросительных ноток, она просто констатировала факт. – Я ждала тебя.

Ноги Котёночкина начали некстати подкашиваться, и ему пришлось ухватиться за платяной шкаф, стоявший рядом. Тамара просто стояла и смотрела на него, обнажённая и печальная. Не зная, как реагировать, Панас Дмитрич кивнул.

Тамара была всё так же прекрасна, смерть ничуть не испортила её. Она улыбнулась, самую малость, одними уголками губ, и пригласила его войти. Изящно, грациозно, в несколько плавных движений она оказалась на диване, и пока Панас Дмитрич снимал грязные сапоги, с умилением смотрела на него, склонив голову.

Затем он повесил дождевик на вешалку и шагнул к ней. Тамара аккуратно сняла с него пиджак, перекинув через спинку стула, медленно расстегнула все пуговицы на рубашке. Котёночкин не сопротивлялся, у него вдруг ни на что не осталось сил.

- Им никогда не разлучить нас, - шепнула Тома ему на ухо. Потом скользнула губами по шее, и наконец, они слились в долгом, сладком поцелуе. Панас Дмитрич не пытался цепляться за остатки реальности, расползавшейся, трещавшей по швам, он тонул в её глазах, млел от прикосновений рук, искал губ, ощущая кончиками пальцев бархатистость кожи. Тамара сняла с него брюки.

Диван скрипел в такт их движениям, пружины то и дело впивались в рёбра и лопатки, но Котёночкин не ощущал этого. Он вообще ничего не ощущал, кроме жара желания и приятной неги, растекающейся по членам. Они любили друг друга, были одним целым, как много лет назад. Всё случилось так, как должно было быть, и ливень за окном словно отрезал их от всего остального мира.

Его движения становились всё более резкими, ускорялись, Тамара даже не стонала – кричала, отдаваясь ему вся, без остатка.

Они не сразу заметили, как дверь отворилась, как на пороге оказался Андрюша с камерой в кофре. Ему не хватило сообразительности тихо удалиться, затворив за собой дверь, он растерялся, неловким движением поправил кофр, ручка которого зацепилась за вешалку и уронила её.

- Извините, - произнёс Андрюша, глядя на повернувшегося Панаса Дмитрича и выглядывающую из-под него Анастасию. – Я не хотел. Я не думал…

И он отвернулся. В висках Андрюши стучало, как гидравлическим молотом, забивающим сваи. Картина мира вдруг перевернулась в его глазах, и хоть он был человеком искусства, киноработником, которого трудно удивить, такой сюжетный ход вообразить себе не мог. Настя и председатель колхоза?

Нужно было как-то выходить из ситуации, что-то сказать, держать себя в руках, но руки дрожали и явно не удержали бы его, они даже дверь не могли открыть – ручка не слушалась, и Андрюша застрял в этой неловкой полупозиции, боясь повернуться к застигнутым врасплох, неспособный покинуть помещение. Он вдруг почувствовал себя воробьём в силках, маленьким, беззащитным, абсолютно беспомощным, имеющим всего один шанс на спасение. Андрюша вложил все силы в рывок, распахнул дверь и выскочил в дождь.

- Они хотят разлучить нас, любимый, - сказала Тамара, и Котёночкин сразу ей поверил. Её лицо вдруг стало таким серьёзным и даже деловым. – Нельзя отпускать его. Не дай ему уйти, прошу!

И Тома провела ладонями по его щекам. Это было словно благословение. Панас Дмитрич поднялся с дивана, накинул дождевик на голое тело и почувствовал, как Тамара вложила в его руку армейский ремень с бляхой.

Он вернулся через минуту, не один. На его плечах болтался бесчувственный Андрюша. Панас Дмитрич опустил молодого кинооператора на кровать, на лбу у того красовалось огромное рассечение, как трещина в переспелом арбузе, и вокруг несколько ссадин и шишка в форме армейских якоря и звезды.

Тома проворно шмыгнула к шкафу, вытащила простыни и связала Андрюше руки и ноги. Панас Дмитрич стоял и смотрел. Он скинул дождевик и теперь был опять голым, только грязные по колено ноги – было не до сапог, когда устремился в погоню - создавали иллюзию, будто он нарядился в черные гольфы.

Закончив с Корвалёликом, Тамара помогла Панасу Дмитричу обмыть и вытереть ноги, делала это старательно и заботливо.

- Скоро мы будем вместе, милый. Нужно совсем немного постараться.

Котёночкин смотрел на лежащего Андрюшу. Какая-то часть в нём говорила, что так не должно быть, это досадная ошибка, перед ним живой человек, которого нельзя удерживать в неволе, больше того, он ведь чуть не убил этого мальчишку.

Перед глазами Панаса Дмитрича стояло испуганное лицо Андрюши, совершенно не ожидавшего, что председатель колхоза, коммунист с двадцатилетним стажем, пример для всех и каждого, вдруг размахнется ремнём и зарядит бляхой ему прямо промеж глаз. Котёночкин видел, как рассеклась кожа на лбу оператора, как кровь, смешиваясь со струями дождя, мгновенно раскрасила его лицо красным, как взгляд Андрюши затуманился, и он повалился на бок. И теперь он, грязный, связанный, лежит на кровати, и с ним Тамара обращается вовсе не так ласково и нежно.

- Я думаю, это неправильно, - произнёс он.

Тома удивлённо посмотрела на него. На один короткий миг он увидел в её глазах нечто, заставившее его содрогнуться - его жена не могла так смотреть – холодную, расчетливую ненависть, ярость и злобу.

- Ты прав, - сказала она.

Затем взяла из шкафа носок и засунула Андрюше в рот.

- Вот так правильно, - добавила она, довольная результатом.

Начинало темнеть, если такое определение было уместно при переходе от дня к вечеру в условиях разгулявшейся стихии. Тома подала Панасу Дмитричу брюки. Она смотрела на него снизу вверх, из-под ресниц, вкрадчиво, но решительно и твёрдо.