Следующие четыре года их не называли иначе, чем жених и невеста. Настя принимала, как должное, Ваня часто дрался по этому поводу с пацанами, хотя в душе был горд. Всё было само собой разумеющимся, с ней сердце замирало, без неё щемило. Потом она его поцеловала. Потом наступила пора новых дорог.

- Я буду тебе писать, - просто сказала Настя. Они сидели на том же берегу реки, что и четыре года назад.

- Ты можешь и не уезжать, - так же буднично произнёс Иван.

- Не могу. – Настя отвернулась. – Я давно для себя решила, буду археологом, поступлю в МГУ, родители поддерживают, ты бы видел маму. Отец тоже сказал, что все правильно, нужно следовать за мечтой.

Ивану многое хотелось сказать, это многое копилось в нём, варилось все эти годы, выпирало наружу, но он крепко сжимал челюсти, боясь выпустить хотя бы слово. Скажи он, Настя могла бы остаться.

- Но ведь может быть так, что, следуя за одной мечтой, ты оставляешь другую? – спросил он.

- Да, так обычно и бывает, - ответила Настя. Что это на её щеке, кажется, слеза?

Небо затянуто тучами, ночь темна. Сорвались первые робкие капли.

Больше они не произнесли ни слова. Иван завёл мотоцикл, Настя села сзади, прижавшись к нему, крепко обняв. Он не включил фару.

Они ехали в полной темноте, куда, одному Богу известно. Он знал каждый метр этой дороги, она ему полностью доверяла. Двое, как одно целое.

Иван подумал, что, если разогнаться посильнее и закрыть глаза, они могли бы остаться вместе навсегда.

А потом наступило утро.

Порой слова не нужны, ведь их надо кропотливо подбирать, чтоб описать всю прелесть мгновения, искать определения, синонимы, аллегории, точно охарактеризовать видимые и невидимые энергии, чувства, эмоции. И если всё сделать правильно, выйдут волшебные стихи.

Иван не был поэтом. Он просто чувствовал окружающий мир, окружающий миг, он просто был счастлив.

Июльская жара, курган, профессор, жаворонки, пшеница, всё это было не здесь, где-то далеко за пределами его мира. Весь его мир был в её глазах, и эти глаза улыбались.

- Ты совсем не изменилась.

- А ты отрастил смешные усы.

- Я смотрю, вы уже знакомы, - буркнул профессор Вайцеховский.

- Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой?! – воскликнул Витяй. Он стоял перед доской почёта на центральной площади рядом с усадьбой правления колхоза. Бегло пробежавшись по улыбающимся на фото лицам, мгновенно выхватил среди передовиков физиономию «деда», но гораздо больше поразила его временная принадлежность эпохи.

Любая из версий не выдерживала никакой критики. Настолько проработать мир было вряд ли возможно – нет ещё таких средств. Всё было предельно натуральным, от собак, нюхающих друг друга под хвостом, до огромного элеватора, возвышающегося над станицей.

Симуляция, воздействующая только на его мозг, была в целом наиболее вероятной, но зачем нужно было так заморачиваться с реальным домом и наследством. И главный вопрос – почему он?

Витяй подумал вдруг, что совершенно не чувствует голода. Что это могло означать и в подтверждение какой версии, он не понимал.

На площади было немноголюдно, в полдень колхозники предпочитают работать, но кое-кто всё-таки был, тут ведь усадьба правления, где ходоки частенько караулят председателя, здесь же столовая, чуть подальше чайная и парикмахерская, газетный стенд, а на другом конце площади - сельпо.

Витяй подумал, а не снять ли джинсы, и не потрясти ли достоинством? Или недостатком в зависимости от угла зрения. Но молнию заело, и он отказался от этой идеи.

Попытался вспомнить, что знает о пятьдесят восьмом. У власти Хрущёв, освоение целины в разгаре, «царицу полей» заставляют сеять повсеместно, вроде как в это время на воду спущен ледокол «Ленин», а в прокате хозяйничают «Летят журавли».

Его любимые «Биттлы» совсем ещё пацаны, называют себя Quarrymen и репетируют в подвале дома родителей молокососа Харрисона, а Джон, Пол и Джордж ещё в глаза не видели Ринго.

Высоцкий, сейчас ещё студент Володя, может быть прямо в эту минуту едет в поезде по регулярному для себя маршруту Москва – Киев к невесте Изе, а лейтенант Гагарин служит в авиации Северного флота, пилотируя МиГ.

В следующем году родится его мама, и это хотя бы объясняет тот факт, что он видел бабушку живой. Но это и близко не даёт объяснения, с какого перепугу он вообще тут оказался, к тому же в таком неприглядном, во всех смыслах слова, виде.

Нет, Витяй, конечно, хорошо помнил, как в детстве мечтал оказаться невидимым в эпоху динозавров, побродить, посмотреть, понаблюдать за этими гигантами, и невидимость там была весьма кстати, чтоб не превратиться в обед или в лепешку под стопой флегматичного бронтозавра. Но в его детских фантазиях подразумевалась опция возврата по требованию, и то – динозавры, а это – колхоз. Будь он героем одного из сотен этих романов про попаданцев в СССР, которые клепают в интернете безумными темпами плодящиеся авторы, он наверняка бы поднял местный колхоз на небывалые высоты, но он же даже борону от плуга отличить не в состоянии, а всеми новыми технологиями умеет только пользоваться, но никак не воспроизводить. Да и что он сделает, прозрачный?

Неподалёку, на лавке в тени акации, сидел подвижный пухляш в пиджаке, то и дело озираясь по сторонам. Он обмахивался шляпой, обильно потея. Увидел идущего с другой стороны площади паренька, очевидно спешащего в правление.

Пухляк пригляделся, удостоверившись, что это тот, кто ему нужен, и громко закричал. При этом сидел он в тени, и явно не хотел быть слишком заметным, но по-другому внимания паренька было не привлечь.

- Э-э-эй, Володя!

Витяю стало интересно, и он подошёл ближе.

Пухляк, убедившись, что услышан, мгновенно принял вальяжную позу, полуразвалился на лавке и вытащил папиросу.

Паренёк подошёл, он был совсем щуплым, держал в руках папку, прижимая к себе, как сокровище. Но главной его отличительной особенностью и приметой была шапка густых белых волос, стриженная под горшок.

- Я вам не Володя, - суховато бросил он, подойдя ближе. Взгляд при этом предпочитал не поднимать.

- Не Володя, так не Володя, - хохотнул пухляк, приглашающе похлопав по скамейке. – Да садись ты, в ногах правды нет.

Витяй был с ним полностью согласен, но приглашением, в отличие от паренька воспользоваться не мог при всём желании. Для него это были два совершенно неизвестных человека, с которыми, вполне вероятно, ему никогда не придётся даже познакомиться. Но вообще это были Шмуглый и Подаксиньевик. Очевидно, главный инженер, получив незаслуженный на его взгляд нагоняй, да ещё с чьей подачи – этого щенка – считал своим долгом поквитаться.

Подаксиньевик садиться не собирался.

- Ну стой, дело молодое. Это нам, старой гвардии, отдых нужен, а ты неделями напролёт работать должен.

- Лично вам, Федот Борисович, я ничего не должен, - с вызовом произнёс Володя. – Вы что-то хотели от меня? Тороплюсь, дел по горло.

- Это ты на чего намекаешь? – нахмурился Шмуглый. – На то, что у меня дел нет?

Ему позарез нужно было завестись, почувствовать за собой правду, и тогда этому мальчишке не поздоровится. Витяй знал такой сорт людей и неожиданно для себя на время позабыл о собственных проблемах и подключился к выяснению отношений. Сейчас он даже пожалел, что прозрачен и не может вступиться за пацана.

Но тот и сам был не промах.

- Какие у вас дела, вся станица знает, - улыбнулся Володя, причём совершенно искренне, чем ещё сильнее распалил главного инженера.

Тот покраснел, усиленно обмахиваясь шляпой, подбирая слова поострее. Не смог, и пошёл напролом:

- А ты не думай, что неприкасаемый! – почти задохнулся он. – И не таких клопов давили! Хочешь работать – работай, никто не запрещает. Но в коллективе надо учитывать все мнения, а не переть, чуть что, по головам. Попомни моё слово – не изменишь поведения, вылетишь из колхоза!